Американец - это новый человек, который действует по новым принципам; поэтому он должен держаться новых идей, составлять новые мнения. От вынужденного безделья, рабской зависимости, нужды и напрасного труда он перешел к трудам иного рода, вознаграждаемым щедрыми средствами к жизни. Таков американец.
Гектор Сент Джон де Кревекер
"Письма американского фермера"
Фермеры видят мир не так, как другие. Их вековое знание больше, чем практический опыт, порожденный трудом земледельца и скотовода или независимостью сельской жизни. Оно окрашено в корне отличным - часто трагическим - восприятием самой природы, сформированным в тяжелой борьбе, которую вынужден вести работающий на земле и кормящийся от нее человек. Его губит град, которого другие почти не замечают, он молит о дожде, до которого другим дела нет, разливанное море денег все дальше отступает от него, он кормит тысячи, но не может прокормить свою семью, он живет вдали от города, но зависит от горожан, он до сих пор в недоумении, почему земля в какой-то момент вдруг перестает плодоносить, - так последнее поколение американских фермеров становится чужим для своих соотечественников, чего никогда не было раньше.
В наши дни представления фермеров о человеке и обществе принципиально важны для сохранения демократии в ее изначальном понимании. Демократия - и античная, и американская - была порождением аграрного общества; но теперь ее древние кости обросли новой плотью. Модель правления, основанная на общественном согласии, может работать и в сильно изменившихся условиях возросшего благосостояния, урбанизма и быстро развивающейся техники, предвидеть которые ее создатели просто не могли; но сумеет ли и дальше демократия прививать добродетели обществу и гражданам - на это ответит грядущий век, которому впервые в истории цивилизации предстоит увидеть демократию без фермеров.
Более двухсот лет назад Гектор Сент Джон де Кревекер (1735-1813) опубликовал "Письма американского фермера" (1782) - двенадцать эссе об американской культуре и сельской жизни. Письма Кревекера принято считать началом американской литературы, поскольку в них впервые было связно изложено, что значит быть "американцем". Открытие для поселенцев новых пограничных земель вдоль восточного побережья, иммиграция и ассимиляция разноплеменных европейцев, смута американской революции - все это убедило Кревекера, что он присутствует при рождении необыкновенной нации и особенного человека. На его взгляд, в центре этого великого эксперимента находились свободные землевладельцы - среднеобеспеченные, непокорные, демократичные граждане, которых нельзя обмануть, соблазнить и поработить. В Америке "европеец чувствует себя человеком, потому что здесь он находится под защитой и опекой закона, а не является, как в Европе, мелкой песчинкой в его жерновах. Посудите, какая перемена должна произойти в душе и мыслях этого человека. Он начинает забывать о своей рабской зависимости, его самосознание крепнет, в голове зарождаются новые мысли - мысли американца. Может ли он питать любовь к стране, где жизнь была для него бременем? Если он великодушный и справедливый человек, любовь к новой, приемной матери поселится глубоко в его сердце".
Отчасти типичные эссе, отчасти автобиографические заметки, отчасти беллетристические этюды (обо всем - от острова Нантакет и американского колибри до проблем рабства), письма Кревекера беспорядочны, путаны, временами почти нечитаемы. Но складывающаяся из них панорама сельского хозяйства XVIII века ярко показывает, как природные богатства Америки и доступность огромных угодий преобразуют религиозное и политическое наследие Европы в нечто гораздо более динамичное - нечто невиданное и даже невообразимое прежде.
Кревекер был материалистом. Как мыслят люди и кто они такие, определялось для него тем, где они живут, чем занимаются и как работают. Он считал, что само обилие сельскохозяйственных земель Северной Америки сыграло главную роль в рождении новой культуры. Американец Кревекера решительно отличался от европейцев именно потому, что располагал пространством и ресурсами, которые мог свободно эксплуатировать. Американец был совершенно нетрадиционной особью, и его жизненный успех доказывал, что "скромным беженцам из Европы" по силам создать новую культуру в борьбе с неуступчивой природой.
Этот "новый" человек - скряга, который так просто не отдаст своей новообретенной свободы. Его трудно к чему-то принудить, прогнать со своего места, его не соблазнить городскими обычаями и разговорами. Среди горожан этот упрямый, трезвый американец выглядит грубоватым и неромантичным, всегда оставаясь таким же, как на своих безмолвных полях.
Кревекер писал свои письма в уверенности, что свободные землевладельцы дали жизнь новой, эгалитарной американской культуре. Физический труд, работа не на хозяина, а на себя, считал он, должна создать уверенных в себе, жизнеспособных, прагматичных граждан, в отличие от безынициативных рабов и невежественных поденщиков, которых плодят кастовые режимы монархической Европы. Но этот новый фермер-гражданин не в ладах с торговцем и полудикарем-траппером1 - те ничего не оставляют после себя; девственный мир Северной Америки не цивилизовал их, а только ожесточил. По Кревекеру, только сельские труженики, создавшие культурный порядок (усадьбы, возделанные поля, мосты, маленькие города) из природного хаоса, достигли золотой середины: свободные люди, ни богатые ни бедные, ни дикие ни изнеженные, ни звери ни эстеты, ни поденщики ни праздные господа. Американские демократы не станут ни болтливыми интеллектуалами, ни завистливой чернью, жадной до чужой собственности и денег.
Аналитические способности Кревекера и его дар обобщения - производные от его необыкновенной биографии. Он получил классическое образование во французском иезуитском колледже, много странствовал, занимал разные должности и в 1759 году эмигрировал в северные английские колонии через Британию и Канаду. Женился и растил троих детей на своей нью-йоркской ферме, пока революционная буря не выбросила его из Америки. Он фермерствовал меньше десятка лет до своего возвращения в Европу, а там поступил на дипломатическую службу и сумел стать в революционной Франции заметной литературной фигурой. Хотя фермером он был настоящим, в его жизни это оказалось лишь эпизодом, и такова уж ирония судьбы, что писал он об американском фермерстве, живя по большей части в Европе. Поэтому критики разных поколений отмечали парадоксальность "Писем": бывший фермер рассуждает о том, чем хотел бы, но больше не может заниматься.
Тем не менее "Письма" мгновенно привлекли внимание современников. По двум причинам. Во-первых, европейскую публику интересовала новая модель общества в Америке. И во-вторых - экзотика жизни на неосвоенных землях. Как будто вымышленный рассказ мог быть документальным свидетельством о сельской жизни в Новой Англии и о процессе создания и функционирования фермы.
Но подлинный интерес книги - и для прошлых поколений, и для нас - в литературном исследовании более важного предмета: кто такой американец и что в нем действительно нового? как связано освоение ландшафта Америки с характером ее граждан? каким образом принцип равного раздела земли улучшил западную общественную модель, привычную для Европы, и способны ли мускулистые и неотесанные управляться без указки образованных и утонченных?
Спустя двести с лишним лет американские граждане знают о фермерстве меньше, чем европейцы - современники Кревекера. Это большая трагедия - может быть, главная трагедия второй половины ХХ века. Американцы совершенно забыли об изначальной связи между демократией и фермерством, столь тщательно исследованной Кревекером. В результате не многие американцы способны хотя бы в самых общих чертах определить, чем они были раньше и кто они теперь. Мало кто из нас занимается физическим трудом и пачкается в земле (если не ковыряется у себя в садике); а те, для кого это - работа, ей не рады. К мускульному труду, если он не продиктован помешательством на физическом здоровье, относятся с презрением; в чести только работа языком. О том, что их можно сочетать и сочетание выше обоих слагаемых, забывают или не хотят слышать. По мнению Кревекера, контраст между немощным интеллектуалом и брутальным невеждой, столь привычный в Европе, исчез в Америке с появлением независимого фермера, который благодаря своей свободе, труду и умению избежал недостатков и того, и другого. Так оно и есть: войдите в комнату, полную фермеров, и вы увидите, может быть, самых грубых и в то же время самых вдумчивых граждан Америки.
Если согласиться с Кревекером, что республиканский дух Америки обязан своим рождением свободным земледельцам, то нынешний упадок семейного фермерства знаменует кончину американца - такого, каким его видел Кревекер. Решающими факторами создания Америки и ее демократии он считал неограниченность земельных ресурсов, рост маленьких городов, многонациональность, образование среднего класса, общность культуры, отважность поселенцев, их веру в себя и расчет только на собственные силы. Следовательно, современный упадок семейного фермерства, конец принципа равного распределения угодий, наступление больших городов, гарантии материальной помощи и фактическое исчезновение сельского среднего класса могут означать только одно - американец Кревекера уходит в небытие.
Кревекер не был наивным романтиком и утопистом: свобода, равенство и демократия, считал он, возможны в Америке потому, что человек здесь не располагал ни досугом, ни большим богатством, а его успех или неудача зависели в значительной степени от его усилий. Избыток так же опасен для человека, как нищета; праздность страшнее изнеможения. Образование и мысль без действия - чуть ли не религия сегодняшнего интеллектуала - означают даже не бессилие, а нравственную пустоту. Важна не сама демократия, а тип людей, который эту демократию создал.
Для Кревекера, как и для Аристотеля, человек цивилизован лишь в той мере, в какой он занят делом, и независим лишь тогда, когда владеет собственностью. Только занимаясь сельским трудом, человек может увидеть, сколь ужасен обступающий его животный и человеческий мир: опасного дикаря в себе он различает лишь тогда, когда пытается овладеть природой, подчинить ее себе.
Люди, обладающие таким опытом, будут сдерживающей силой для тех, кто его не имеет. Фермеры не доверяют власти, но подчиняются закону; они подозрительно относятся к модным поветриям и всему нетрадиционному, но сами весьма эксцентричны; они голосуют за гражданские проекты, участвуют в них, не чураются коллективных действий, но предпочитают, чтобы их оставили в покое; самые ревностные сторонники демократии, они не вполне убеждены в ее высшей мудрости.
Торговцы и охотники, живущие на границе освоенных земель (среди природы и по ее законам), по мнению Кревекера, вовсе не романтические герои-одиночки, а чаще просто полудикари: ни постоянного дома, ни ответственности перед другими, ни желания подняться над той грубой жизнью, которую вынуждены вести и которой полностью подчинились. Они и пообтесавшийся городской купец составляют противоположность фермеру, который и завоевывает природу, и живет с ней, существует сам по себе и в обществе, заодно с властью и в то же время держится от нее подальше. Глубоко личный опыт борения с природой и труд на земле дают право свободному земледельцу, этому мускулистому книгочею, обветренному любителю красоты, донести до сограждан свой кодекс хозяйствования, независимости, разумной эксплуатации природы. Идея, что здоровье культуры объясняется равновесием и устойчивостью землепользования, основанного на принципе равного распределения земли, в наш постиндустриальный век кажется нелепой. Но для Кревекера она была самоочевидной и не вызывавшей сомнения.
В большой американской дискуссии об экологии, об использовании природы и угрозе ее уничтожения мы забыли о центральной роли сельского хозяйства, не ограничивающейся тем, чтобы мы еще день-другой были сыты. Только занятие фермерством заставляет нас задуматься об утраченном равновесии между нетронутой и освоенной природой и в молодые годы помогает понять, что истинная образованность не в овладении тайнами узкой специальности, а в широте познаний, ежедневно проверяемых и подтверждаемых практикой рук и спины. Чем абстрактнее, либеральнее и утопичнее ваш жаргон, тем труднее вам жить в согласии с собственными заявлениями. В демократических обществах лишь фермерам удалось разрешить извечное противоречие западной цивилизации между разумом и верой, найти баланс между рационализмом Просвещения и средневековой религиозностью. Выращивая злаки, фермер опирался на свой опыт и знание природы, но вместе с тем должен был мириться с непостижимостью окружающего мира, ежечасно сталкиваясь с явлениями, в конечном счете необъяснимыми. Этому учила земля - не только питавшая, но и воспитывавшая нацию.
Мы у себя в стране не голодаем и можем не опасаться нехватки продовольствия, даже в том случае если его производство полностью перейдет к сельскохозяйственным корпорациям. Голод и жажда наши совершенно иного рода: мы не знаем, как стать хорошими гражданами - в том смысле, который вкладывали в это понятие греки, пращуры современной демократии, называвшие истинных граждан самыми ценными плодами земли.
Наш новый американец мало чем владеет помимо автомобиля и заложенного дома; его соседи, друзья, ближайшее окружение скорее эфемерно, чем традиционно и укоренено. Он не аристократ, однако ближние его уважают за лоск и обеспеченность. Если же он не в ладу с общепринятыми уютными нормами, его избегают. Во всем - от питания до безопасности - он зависит от других. Оплошность в речи или манерах может лишить его хлеба; его семью скорей прокормит покладистость, чем самостоятельность. Да, Америка теперь демократичнее и свободнее, чем в прошлом; может быть, она даже стала более мягкой и доброй; но политический и экономический прогресс дался не даром. Пока что в совокупности и отвлеченно мы стали гуманнее, но индивидуально и в частности - много хуже.
Мы, американские аграрии конца ХХ века, сами того не ведая, вели сражение за землю. По-видимому, оно проиграно. Свободные фермеры как вид стали безвестными жертвами последней волны рыночного капитализма и покровительственной демократии - западной культуры в ее конечной стадии, которая находится по ту сторону добра и зла. Демократия и капитализм, отныне ничем не сдерживаемые - поскольку они одни способны достичь того, ради чего созданы, - распространились почти по всей планете. В будущем веке они обеспечат миллиардам людей материальное процветание, развлечения и досуг, какие и присниться не могли ни одному поколению в истории. Миллиарды будут благоденствовать, как князья, там, где миллионы влачили свои дни в нищете, грязи и болезнях. И никто не сможет отнять у толпы ее долю несметного богатства.
Однако этот удивительный успех подвел нас к концу истории, такой, какой мы ее знали. Старинная платоновская дилемма - делать то, что мы можем, или то, что должны, - решена в пользу первого. Не осталось ни одной политической, религиозной или культурной идеи, которая противостояла бы стремлению дать любой ценой как можно больше материальных благ как можно большему количеству людей, смести любые барьеры, препятствующие самовыражению и излишествам.
В отсутствие аграрного "символа веры" ни один интеллектуал не взялся предложить народу идеологию, идущую дальше материализма, на котором стоит общество потребления. Ни один абстрактный мыслитель не осмеливается отстаивать любовь к земле, традицию усердного труда, преданности семье, городу, стране и даже верности общей культуре. Никому не приходит в голову, что эрудиция может гармонировать с физическим трудом, а не противопоставляться ему. А ведь все это цемент, который соединяет - должен соединять - людей и превращает их повседневную монотонную работу в нечто большее, чем средство для удовлетворения потребностей. Заикнитесь об этом, и вас назовут чудаком, неудачником или, еще того хуже, отсталым, наивным и наверняка глупым. И нечему здесь удивляться. Все, чем мы дорожим сегодня: наши массовые развлечения, реклама, автомобили, удобные дороги, досуг, музыка, благосостояние, здоровье и демократия потребления с ее моральным релятивизмом, наукообразным пустословием и дешевой социальной защитой, - все это у нас есть именно благодаря тому, что мы ушли от идеалов сельской жизни и живой природы. С исчезновением семейного фермерства у нас стало больше еды - вы должны признать это, аграрные романтики! - больше времени, больше денег, больше равенства... и меньше стыда.
Наш новый век похож на период между 98 и 180 годами, так называемую эпоху пяти хороших императоров Рима с ее материализмом и монотонностью. За это Гиббон назвал ее самой спокойной в истории человечества. Такова же и наша. "Иного образа жизни быть не может", - писал тогда льстивый грек Элий Аристид.
"Есть лишь один строй общества, объемлющий все... Было ли когда столько городов, приморских и в глубине страны? И так удобно приспособленных для жизни?.. Берега и внутренние области изобилуют городами, недавно основанными или разросшимися... Весь мир, словно на праздник, оделся в новый наряд и устремился к роскоши и развлечениям, ничем не сдерживаемый... Города забыли старую вражду и одержимы лишь одним соперничеством: кто покажет больше изящества и пышности".
Не только фермерство, но и язык, обычаи, местный колорит гибнут под натиском рекламы, беззастенчивой речи, новых информационных технологий; исчезает даже чувство национальной принадлежности. Все заслонила идея, что досуг и избавление от физического труда суть высшее благо. Впервые в истории цивилизации мы достигли подлинного материального изобилия и благодаря этому - равенства, по крайней мере внешнего. Десятидолларовые кроссовки нелегального иммигранта мало чем отличаются от дизайнерской пары на юрисконсульте корпорации. Водопроводная вода у мамаши, живущей на государственное пособие, такая же чистая, как у эксплуататора-аристократа; видео доставляет одинаковое удовольствие и обходится одинаково дешево неграмотному и завсегдатаю оперы. Легкость потребления связывает нас сильнее, чем разъединяют раса, пол и класс. Словом, впервые в истории мы живем в поистине демократическом обществе, где люди связаны не только идеалами политического равенства, но также узами материальной зависимости, общими (довольно пошлыми) вкусами и вульгарным взглядом на жизнь. И ни один деревенский зануда не напомнит нам больше, что все, чем мы так дорожим, - в общем-то не стоит того...
Сельская жизнь - которая вопреки тому, что думают о ней в городе, равно далека и от пасторальной идиллии, и от оголтелого практицизма - стала самой явственной жертвой Века Изобилия; впрочем, как и мы сами. Согласитесь, странно видеть, как твои дети после целого дня утомительной прополки виноградника - откуда только силы берутся! - буквально бросаются к видеоиграм. Мы, бедные фермеры, в сегодняшнем мире чувствуем себя не в своей тарелке и не понимаем происходящего, ибо привыкли считать, будто моральные принципы накладывают определенные ограничения на экономическую деятельность общества, и в то же время как потребители с готовностью пользуемся плодами современной экономики и прощаем ей аморальность ради создаваемого изобилия и дешевизны товаров.
В молодые годы меня считали неудачником из-за того, что фермерствовал; теперь считаюсь преуспевающим, потому что не состоялся как фермер. Таким образом, не сумев обойтись исключительно сельским трудом, я выступаю как непосредственный свидетель упадка фермерской культуры: могу со знанием дела писать о том, что мне не нравится, ибо сам в каком-то смысле стал именно тем, что мне не нравится.
Западная аграрная традиция, традиция автаркии, автономии, совестливости и близости к корням, всегда враждебная городскому духу, тяготевшему к материализму, единообразию и гарантированной обеспеченности, - эта традиция, в общем, проиграла. Она проигрывала всегда, так же, как полис всегда уступал царству, республика - империи, культура - цивилизации, и происходило это в каждом историческом цикле. Добровольно ограничить приобретательство и потребление, отказаться от изобилия - нам не по плечу. Фермер средней руки, этот одинокий герой, чьей ролью исстари была защита нравственных устоев, теперь уступает место современному человеку - "человеку вожделеющему". Он разумен на свой лад, но слаб духом, и знание свое направляет главным образом на то, чтобы получить удовольствие от даров общества. Этот современный клерк, преподаватель, торговец или бюрократ во всем противоположен фермеру: мобилен, материалистичен, осторожен и робок; его греет ощущение безопасности, своей одинаковости с другими; он дорожит своей, пусть скромной, репутацией и был бы рад богатой праздной жизни, текущей ровно, без борьбы и разногласий, и всегда держит нос по ветру. Он хочет свободы, но в большей степени свободы потакать своим желаниям, и бывает удивлен, когда менее удачливые, чем он, получив такую свободу, не выказывают вкуса к труду, а начинают накачивать себя наркотиками. Культура свободных земледельцев была лишь короткой интерлюдией между дикостью и декадансом и, видимо, слишком требовательным учителем жизни.
Исчезает старый семейный уклад, когда деды, отцы и дети жили только плодами своего труда, производили продукты не для продажи, а чтобы прокормиться, когда из поколения в поколение передавались не только проверенные временем орудия труда, но и идеи независимости, когда дети наследовали у отцов вдумчивость, скептицизм и совестливость. Фактически он уже исчез. Неужели аграрная традиция западной культуры, итог миллионов безвестных жизней и личных трагедий, загубленных урожаев и сломанных судеб, уйдет в песок? Неужели Америка Томаса Джефферсона росла и развивалась только для того, чтобы дать нам изобилие, удобства и возможность стать тем, чем мы стали? Неужели ради этого жили на земле фермеры Кревекера? Неужели это их трудами мы превратились в то, во что превратились на пороге нового тысячелетия?
Иные смельчаки еще сопротивляются - пытаются воссоздать фермерские общины, наладить так называемое органическое производство, внести в него элементы коллективизма и т.д. Безусловно, нужное и благородное дело, но что-то во всем этом все же смущает - наверное, некоторая оторванность от жизни. Этих людей не ждут настоящие трудности и несчастья, как это было в прошлом, и их выживание не зависит напрямую от того, насколько успешно они трудятся на земле. Органическим производством или возделыванием приусадебных участков занимаются те, чье каждодневное существование и достаток обеспечивается совсем другими способами.
В грядущую постаграрную эпоху мы, не заставшие классический век, будем делать все возможное, чтобы возродить его - но затея эта, при всем ее благородстве, обречена. Многие аграрии-идеалисты и реставраторы будут искать утешения в прошлом, наподобие эмишей2, сумевших противостоять общему течению жизни и сохранить обычаи благодаря своему бескомпромиссному, непреклонному Богу и окружающему неаграрному обществу, которое косвенно поддерживает их существование. Опыт эмишей доказывает, что конный плуг, ужин в пять и сон с девяти еще возможны, если ты готов потерпеть. Но в конце концов даже самые несгибаемые реформаторы не захотят уподобиться эмишам. А если бы и захотели - разве можно стать похожим на эмиша, не будучи им? Кроме того, их достойный всяческого уважения опыт все же нельзя считать продолжением аграрной традиции, основанной на вековой привязанности фермеров к своей земле.
В конечном счете в результате аграрной реформы, направленной на улучшение жизни фермеров, все сведется к нескольким десяткам "мегаферм" - как это было с автомобильной и сталелитейной промышленностью, - и мы станем свидетелями заката традиционного земледелия и крушения истинного консерватизма. <...>
С утратой консервативной аграрной составляющей исчезает и традиция критического взгляда на современную действительность с точки зрения аграрного уклада, служившего нравственным мерилом Западу две с половиной тысячи лет - начиная с Гесиода, Ксенофонта, Аристотеля и до наших дней. Мудрость людей, в борьбе с природой добывающих хлеб, чтобы их семьи могли оставаться на своей земле, так и не была оценена по достоинству. Фермеры не ладят с обществом, но они не автократы и не ницшеанские полубоги, глумящиеся над посредственностью худших в своей среде.
Положение этого обреченного и почти вымершего сословия показывает, что независимые фермеры не похожи на большинство из нас. Эти мужественные люди недовольны нами, но зла на нас не держат; они скорее сами умрут, чем поднимут руку на другого. Они раздражают нас своими резкими и безапелляционными суждениями, но цель их не в том, чтобы досадить нам, а в том, чтобы спасти нас. Они предлагают иной, испытанный образ жизни, некогда общий для всех; они хотят, чтобы мы сбавили обороты, научились сдержанности, обрели душевное равновесие, нашли ту золотую середину между грубостью и утонченностью, какую находили сами, работая в своих садах и виноградниках. Они предлагают нам попробовать на себе то, что мы навязываем другим.
Семейному фермерству пришел конец, но демократия и западная цивилизация, рожденные независимыми земледельцами, остались. Мы, американцы, такие богатые, свободные и умиротворенные сегодня, сможем выжить и даже процветать в XXI веке, но никогда уже не будем такими, какими были. Теперь труднейшая задача для Америки - уберечься от пораженческих настроений, пусть даже рискуя впасть в идеализм. И может быть, нам еще удастся извлечь урок из того, что мы теряем.
The Wilson Quarterly, Spring 2000
Перевод Виктора Голышева
|
