Новая грузинская власть пока не дает ответа, готова ли она к историческому шансу: впервые в СНГ на развалинах номенклатурного государства построить безноменклатурное
Эдуард Шеварднадзе на похороны Гейдара Алиева прибыл как частное лицо. Он был одним из многих, кто приехал провожать эпоху, он был единственным, кто был таким же ее
символом. Но он недотянул всего несколько недель, чтобы остаться последним патриархом, теперь он был всего лишь одним из бывших, без права на то внимание, с которым его
встречали прежде и с которым теперь принимали всех, кроме него.
Венок от лица Грузии на похоронах Гейдара Алиева возложила Нино Бурджанадзе. А Михаил Саакашвили, самый вероятный победитель будущих выборов, на церемонию и вовсе
опоздал. Может быть, он тоже думал о символах: Шеварднадзе должен был прощаться с Алиевым без Саакашвили. Так же как Саакашвили должен был почтить память ушедшего,
когда траурный зал уже покинет Шеварднадзе.
Слово игрока
…Шеварднадзе оставил президентскую канцелярию, небо над Тбилиси озаряли салюты и столица не спала до утра. А утром победившие оппозиционеры вдруг обнаружили: никаких
документальных подтверждений отречения Шеварднадзе не существует. Оказывается, все было только на словах. Возникшими подозрениями Шеварднадзе был откровенно
возмущен: им, что, мало моих слов?
Они не скрывали: мало. Нет официального отречения – значит, президентом остается именно он, а не тот, кто взялся исполнять его обязанности. Значит, он может вернуться. Он оставил себе шанс. Пусть иллюзорный. Но ведь общеизвестно: нет такой иллюзорности, которую
Шеварднадзе не мог бы обратить в реальную победу.
Но и он довольно быстро понял, что на этот раз уже на самом деле не мог.
…Это несправедливо, и исторически, и сценически, но конец эпохи происходит обычно всего лишь как стечение обстоятельств. О том, что эпоха Шеварднадзе близится к закату, в Грузии догадывались уже давно. Грузии даже в некотором смысле повезло: именно ей было суждено стать лабораторией для изучения последней фазы великой смены поколений. В России это произошло как-то незаметно, как-то растворились в архивной пыли и в пожелтевших подшивках те, кто был коллегами Шеварднадзе по партийному ареопагу, кто помнит сегодня его современников из того политбюро – товарищей Черненко-Кириленко-Гришина-Романова?
Только Шеварднадзе и еще Алиев смогли вернуться из такого политического забвения, причем почти одновременно. Алиев не дожил до окончательного краха и продолжил себя в сыне, чем несколько запятнал лабораторную чистоту эксперимента. Шеварднадзе же прошел путь до конца. От всенародного поклонения до разочарования и свержения. До того самого
дня, когда стало окончательно ясно, насколько он умудрился пережить собственную эпоху. Не только, кстати, грузинскую.
Государство как лаборатория
Поначалу Грузия шла проторенной постсоветской дорогой, которая могла петлять как угодно, но непременно упиралась в какое-нибудь судьбоносное изменение конституции или
операцию «Преемник». На первых километрах пути эта общая для всех дорога изобиловала неожиданными поворотами, которые так соблазнительно было принять за исторические
развилки. Россия стартовала с Гайдаром, в Армении поначалу выбрали Тер-Петросяна, который никак не соответствовал партхозактивному духу, пронизывавшему саммиты СНГ. В
Азербайджане был Эльчибей, даже маленькая Киргизия начинала с либеральным интеллектуалом Аскаром Акаевым. А в Грузии, к слову, был Гамсахурдиа.
Но очень быстро все пришло в норму, Гайдар, меньше чем через год, уступил место Черномырдину, Эльчибея сменил Алиев, Аскара Акаева – тот же Аскар Акаев, только быстро
адаптировавшийся к новым технологиям, которые много позже назовут управляемой демократией.
Грузия, очень быстро устав от Звиада, с восторгом встретила Шеварднадзе. Может быть, он и в самом деле чувствовал в себе силы и страсть еще раз войти в историю, теперь как создатель нового государства. Так, может быть, и второй российский президент был полон честолюбивых грез о настоящих реформах. Но это, видимо, останется лишь нюансом, интересным только будущим биографам: сразу ли правитель озаботился проблемами собственного выживания и, стало быть, укрепления власти ради власти или переживал перед этим некоторое время определенные иллюзии. Словом, Грузия присоединилась к содружеству строителей вертикалей власти, но это было еще полбеды. Главным несчастьем
Шеварднадзе стало то, что это мероприятие он затеял именно в Грузии, которой и здесь – в который уже раз – была уготована роль лаборатории.
Возможно, Грузия меньше всех в постсоветье к моменту воцарения Шеварднадзе имела основания считаться государством. Дело даже не в бедности – по этой части с Грузией может соперничать едва ли не половина постсоветских стран. И даже не в том, что Грузия
фактически потеряла Абхазию и Южную Осетию. Своими начинаниями в отношении автономий Гамсахурдиа пробудил сепаратистские иллюзии едва ли не у каждой грузинской
области. Населенная армянами Джавахетия. Пограничная с Азербайджаном и азербайджанцами большей частью населенная Квемо-Картли. Примыкающая к Абхазии Мингрелия. Своей жизнью живет горная и большую часть года отделенная от центра Сванетия. И, естественно, Аджария, у правителя которой Аслана Абашидзе имелись все исторические основания, чтобы потом, когда Шеварднадзе свергнут, вспомнить: ведь Грузия так и формировалась – как союз отдельных владений и маленьких царств.
Шеварднадзе, обжегшись на Абхазии, похоже, решил эту тему больше вообще не трогать. То есть он назначал губернаторов, но этим губернаторам от центра ровным счетом ничего не требовалось – потому, что ничего, кроме уже имевшейся свободы, им центр дать просто не мог. Абашидзе в том, что считается сепаратизмом, ничем особенным не превосходил и не превосходит других региональных владык. Просто в Аджарии, в отличие от прочих грузинских областей, есть хотя бы граница и крупный порт – одна из немногих отдушин страны, одна граница которой вовсе блокирована, а с двух других – азербайджанской и армянской – ровным счетом ничего не возьмешь, потому что Армения и Азербайджан сами меньше всего могут считаться окнами в мир.
Это в Белоруссии вертикаль власти кажется жесткой осью, на которую президент нанизывает и с которой безжалостно сдирает все и всех по своему личному усмотрению. Лукашенко, может быть, лучше, чем другим, удается скрывать, что современная вертикаль власти – это в
первую очередь форма непрекращающейся торговли со всеми, кто должен стать для власти опорой. Но для того, чтобы позиция власти в этой торговле выглядела перспективной,
требуется кое-что помимо искусства балансировать и договариваться. В первую очередь, что-то надо делать с оппозицией, которая есть везде, даже в Азербайджане, но в условиях тамошнего режима особых шансов себя проявить не имеет. Еще оппозиции можно высокомерно предъявить всенародную поддержку, которая обеспечивается каким-нибудь
властным проектом вроде борьбы с терроризмом или хотя бы долговременным везением с ценами на нефть. Или, наконец, великой идейной мобилизацией, основанной на чем угодно,
но непременно объявляемой национальной идеей, каковой может быть хоть антиамериканизм, хоть антиолигархизм, хоть неправильное судейство произвольной программы фигуристов.
Грузии не повезло по всем статьям. Шеварднадзе не пошел на вариант диктатуры. Во-первых, это, что о нем ни говори, не его жанр. А во-вторых, он лучше других знал, чем кончаются
подобные эксперименты в Грузии – хотя бы по опыту своего предшественника на президентском посту. Желания брать реванш в Абхазии грузины в своем большинстве уже
давно не обнаруживают, по социологическим замерам эта проблема едва удерживается в первой десятке, которую целиком составляют вариации на тему нищеты. Что еще? Великий нефтяной транзит, в миф о котором уже нет сил верить. Сотни миллионов долларов кредитов от МВФ и Всемирного банка, кажется, полностью растворившиеся в олигархической пирамиде, верхушку которой олицетворяют собой члены президентской семьи. Как в узкобиологическом смысле, так и в широкополитическом.
Затраты на строительство вертикали власти в зоне
повышенной политической сейсмичности возрастают в разы, и при том, что денежный оборот в стране мизерный, едва ли не целиком он уходит именно на это строительство. Это и есть настоящий дефолт, и наступил он не сегодня, не вчера и даже не в 2001-м, когда тысячи людей вышли на улицы Тбилиси и очень быстро развили тему убийства тележурналиста Георгия Саная в требование всеобщей
отставки. Тогда, казалось, Шеварднадзе снова всех переиграл. Как выяснилось, он обманул лишь время, проведя у власти еще два лишних года.
Биржа преемников
Грузия продолжает свой урок всей заинтересованной
аудитории. День конца эпохи никем точно не назначается, и никто доподлинно не знает, кончилась она или все еще медленно истекает. Формально погружение в курс науки «Как жить после Шеварднадзе» Грузия начала еще в 2000-м, когда вечный грузинский лидер выиграл президентские выборы во второй, то есть согласно конституции в последний раз. Но тогда будущую смену вех представить себе было еще невозможно. Все будущие соискатели трудились в команде президента, втайне надеясь услышать свое имя в списке возможных преемников. Первым в нем значился спикер
парламента Зураб Жвания. Но список был длинен, и самое главное состояло в том, что его никто не видел.
Шеварднадзе играл. Если бы намерение Шеварднадзе продлевать свою президентскую судьбу можно было котировать на бирже, это могло бы стать величайшей биржевой
спекуляцией. Он лукаво улыбался, время шло, и самые приближенные к нему люди ломали голову. С одной стороны, говорили они, шеф безнадежно устал. С другой стороны, кто, если не он, тем более, что этим вопросом задается не только обыватель, но и семья, как биологическая, так и политическая. «Семья не отпустит» – качали головой знавшие ситуацию люди. Игра продолжалась до последнего, а после кризиса 2001-го года Шеварднадзе, кажется, и совершил роковую ошибку, окончательно поверив, что все еще можно не уходить.
…Парламентские выборы в условиях функционирующей вертикали власти сенсаций, как правило, не сулят. Весь их реальный смысл сводится исключительно к рекогносцировке политического пространства в обеспечение главной операции по сохранению власти теми, кто уже выстроил ее вертикаль.
Вертикаль власти никогда не бывает отлажена до конца, это творчество каждодневно и вечно. В Грузии же эта конструкция и вовсе напоминала замерзший где-то на половине работы долгострой. Может быть, поэтому за полтора года до президентских выборов операция «Преемник» не имела даже эскизного варианта. То есть уже было доподлинно
известно, что Шеварднадзе на третий срок в 2005 году не пойдет, но, как в подобных случаях бывает, он явно рассматривал альтернативные варианты. Скажем, создания какой-нибудь новой институции вроде сената, глава которого и будет обладать всей полнотой реальной власти, – со всей очевидностью того, кто станет главным сенатором. Однако для этого требовалась конституционная реформа, стало быть, в новом парламенте необходимо было соответствующее большинство, создать которое, как явствовало из предвыборной социологии, никаких шансов у власти не было.
Но и молодая оппозиция, которая так долго готовилась к смене вех, тоже относилась к этим выборам лишь как борьбе у стартовых колодок забега, старт которому дадут только через год, – но она прекрасно понимала цену неудачи, и потому ее единственным шансом было не оставить на будущее ни единого шанса Шеварднадзе.
Первые результаты выборов, которые объявила власть, были вполне предсказуемы – власть побеждала по всем статьям, и столь же предсказуемой была реакция.
Образ для слабонервных
Первый вариант контригры предоставляла сама суть оппозиционного триумвирата, а точнее, дуумвирата: Михаила Саакашвили и Зураба Жвании, формально второго человека в
оппозиционном блоке «Бурджанадзе-демократы», но по сути мозга и мотора заговора. Именно по причине своего интеллектуального приоритета Жвания, а вместе с ним и сама
Бурджанадзе были куда менее радикальны, чем их
харизматический партнер. Их положение вообще требовало определенной тонкости игры: безраздельный коллективный успех оппозиции на самом деле работал только на Саакашвили, успешно подтвердившего свой рейтинг
впечатляющим даже по версии властей результатом на выборах. И, понятно, требование Саакашвили объявить его победителем в планы Жвании и Бурджанадзе совершенно не входило. Им, пока крещендо нарастающей революции не достигло кульминации, надо было успеть настоять на другом: отменить результаты выборов вообще – что, понятно, не могло найти никакого отклика у Саакашвили.
У Шеварднадзе появилась возможность маневра, к которому он немедленно и приступил. Он не пошел на объявление Саакашвили победителем и даже намекнул умеренным экс-
спикерам, что, если станет совсем горячо, скорее, пойдет на отмену результатов выборов вообще. Дальше следовало грамотно разыграть образ самого Саакашвили – радикал и чуть ли не второе издание Звиада.
Этот образ и в самом деле был словно создан для того, чтобы напугать даже тех, кто никаких теплых чувств к самому Шеварднадзе не питал. Саакашвили и сам, без всяких
контрпропагандистских усилий, наговорил столько всего, что нажил себе врагов везде. В том числе и среди тех, кто давно ждал возможности сменить обветшавшие знамена Шеварднадзе на какие-нибудь новые шансы. И в первую очередь Аслан Абашидзе, вечный враг Шеварднадзе. А Абашидзе – это еще и поддержка России, куда потомок аджарских князей первым делом и отправился. И из Москвы, где тоже очень мало друзей Шеварднадзе и где
«синдром Саакашвили» сыграл еще эффектнее, чем в Батуми, Абашидзе привозит успокоительное сообщение: Москва не дает добро на смену власти и просит оппозицию потерпеть – до 2005 года. Или хоть сколько-нибудь, только не сейчас, когда Москва не вышла из оцепенения.
В то, что слово Москвы, как обычно, станет холодным душем даже для самых честолюбивых, кажется, поверили все. И Шеварднадзе, у которого сразу распрямились плечи. И Абашидзе. И даже многие в оппозиции, начиная с самих Жвании и Бурджанадзе. И, конечно, в самой Москве.
Но только не Саакашвили. Его отъезд в Мингрелию почему-то расценили как отступление. А он поехал за главным аргументом – за толпой.
Причуды часового пояса
Саакашвили в первые дни после кризиса еще, похоже, и сам не собирался по-серьезному свергать президента. Ему на самом деле было бы вполне достаточно объявления себя
победителем – о лучшей стартовой позиции он и не мечтал. И согласись на это Шеварднадзе, может быть, никто бы и не узнал о таком новом грузинском феномене, как «революция роз».
Но казавшаяся успешной контригра Шеварднадзе сломала весь сценарий, который придумал для себя Саакашвили. Все слишком начинало походить на то, чего добивались его заклятые союзники из блока Бурджанадзе. Терпеть до 2005 года Саакашвили себе позволить уже не мог: он-то лучше других знал, насколько преходящим может быть даже самый высокий рейтинг, особенно такой реактивный, особенно, когда против тебя играют такие бойцы, как Шеварднадзе, Жвания, не говоря уж об Абашидзе и Москве. Он, конечно, как всем известно, прозападный политик, но он достаточно долго жил на этом Западе, чтобы понимать: Грузия – это не Ирак, не Сербия и даже не Либерия, чтобы перспективы изменения власти вызвали столь искренний и деятельный интерес.
Единственный способ удержать свою частичную победу – это победить окончательно.
Грузинским силовикам, на которых почему-то до конца рассчитывала власть и которые сами к митингующим относились с большей симпатией, чем к тем, кого должны были охранять, теперь очень легко было проявить благоразумие. Они только просили чуть-чуть надавить,
чтобы капитуляция не выглядела столь нарочитой. К вечеру третьей от начала кризиса субботы уже практически все было ясно. Но когда в Тбилиси полночь, в Москве еще только
одиннадцать вечера. Час, как оказалось, – это очень много…
Игорь Иванов перехитрил всех. Сначала он прибыл на митинг оппозиции, что в дипломатической практике, мягко говоря, не очень принято, но, как быстро выяснилось, сверх задача, с которой он приехал в Тбилиси, подобной экзотике несколько противоречила. Иванов приехал с прежней установкой: Шеварднадзе должен остаться.
В это время в возможность подобного продолжения не верил, кажется, и сам Шеварднадзе. Смысл ивановской дипломатии свелся лишь к попаданию в один кадр с Шеварднадзе и
оппозицией, что должно засвидетельствать спасительную миротворческую роль России в деле решения грузинского кризиса, о чем наутро и услышал привыкший к этому российский телезритель.
А Иванов, не теряя времени, отправился в Батуми. Начинать новый виток российско-грузинских отношений. По-старому.
Но в том-то и дело, что по-старому больше не получится. Ни у кого. В чем и состоит подлинный смысл грузинской революции.
Мечта либерала
Почему в Грузии – впервые в позднем СНГ – сорвалась столь технологически отлаженная операция «Преемник»?
Понятно, она и в самом деле была скверно подготовлена, при всей ее шаблонности требуется учет нюансов, роль которых особенно велика, когда государства как такового нет, а то, что вместо него, живет в условиях безнадежного, хоть и необъявленного дефолта.
Но было бы наивно полагать,что Грузия чем-то принципиально отличается от постсоветских соседей. Территориальная целостность? Знакомо – и Азербайджану, и Молдавии, да и самой России. Потребительская корзина, состоящая из одних прорех? Она ненамного лучше в той же Армении, да и в Азербайджане, в Белоруссии, не говоря уже о Центральной Азии.
Серьезная оппозиция? Пожалуйста, Украина, опять же Молдавия, со дня на день к этому списку готов будет присоединиться Казахстан. Конечно, отнюдь не все готовы последовать примеру Грузии. Пока чрезвычайно взволнованы в Киеве – там скоро выборы, и тамошняя операция «Преемник» испытывает во многом схожие трудности.
Вертикаль власти, основанная на властных компромиссах, – вообще не слишком стабильная модель, а Грузия готовится к дальнейшему развитию событий, которое кому-то опять же
может показаться маргинальным.
Каким бы ни представал Саакашвили, как бы ни противоречил его образ общепризнанным канонам демократии, новой вертикали власти ему,скорее всего, не построить. Не только потому, что он, кажется, сделал уже все, чтобы ему особенно не с кем было договариваться и торговаться. Дело в другом: власти в Грузии уже столько, что делиться ею не получается – она вся иссякла. Договариваться больше не с кем – в Грузии уже не осталось практически ничего, чем можно было бы вознаградить и привлечь номенклатуру – как прежнюю и распадающуюся, так и новую, если новая власть захочет таковую создать. Проблема Саакашвили не в том, что он похож на Звиада – он, при всей своей неискушенности,
наверняка понимает, что Звиадом сегодня быть уже нельзя. Проблема в том, что он пока не дает ответа на вопрос, соответствует ли он той роли, которая ему по случайности выпала. И тому шансу, который он получит после президентских выборов: впервые на пространстве бывшей одной шестой части суши приступить к строительству не просто государства, а государства постноменклатурного.
То есть в том и корень возможных неурядиц, что номенклатурного государства ему уже не построить. Те кредиты, которые снова будут выделять Грузии, можно, конечно, пустить, как прежде, на расплату с теми, кто станет опорой власти, но они номенклатурой уже не станут –
они, выражаясь понятным языком, просто кинут – потому что у ослабленной власти нет никакой возможности этому что-нибудь противопоставить, значит, деньги пропадут совсем
уж впустую. То же с бизнесом, с остатками семьи или с новой семьей – они, даже получив преференции, не будут связаны с рукой дарующей никакими обязательствами.
И уже не получится войти своим человеком в клуб постсоветских президентов. То есть он, конечно, будет регулярно посещать жизнелюбивые саммиты, но рассчитывать на их поддержку при случае – хотя бы такую, какую получал его предшественник – тоже не приходится.
Словом, Грузия после Шеварднадзе – страна мечты для настоящего и стойкого либерала. Полигон для подлинных реформ – где еще делать реформы, как не на руинах. Невероятный шанс для честолюбца. А может быть, и прекрасная политическая смерть для романтика.
Безноменклатурный хаос ничуть не лучше и не демократичнее хаоса номенклатурного, но это известно и без Грузии. Михаил Саакашвили подписал приговор эпохе, которая уже была мертва, и не он выбил подпорки из-под власти, которая рухнула на того, кто оказался ближе. Саакашвили предпочел не уворачиваться. Может быть,напрасно.
|
