Человек этот был для меня живой легендой. Лишь жалкие пигмеи ревновали к его славе, не понимая, что оттого они становились ещё жалче, ничтожнее. А он был велик и любим в народе. И по сию пору.
Однажды по вертушке он позвонил в корреспондентский пункт "Правды", в ту пору я работал её собкором по Туркменской ССР. Я узнал его по густому голосу, в интонациях которого было что-то характерное, присущее человеку, уверенному в себе, своих действиях.
-- Буду благодарен вам, если выберете время принять меня, -- заговорил он свои обычным, независимым тоном, хотя слова были какие-то просительные. -- В какие дни и часы вы принимаете?
-- Я сам могу приехать к вам, -- едва нашёлся я, польщённый тем, что такой человек ищет со мной встречи.
-- А удобно ли это? -- сдержанно, как показалось мне, спросил он и замолчал.
В его неловком молчании чувствовалось смущение воспитанника старой партийной школы, благоговевшего перед "Правдой", органом ЦК КПСС. Собираясь к нему, я знал, что Шаджа Батыров -- человек особой закалки, прошедший в годы тоталитаризма тернистый путь партийного и государственного деятеля, чудом уцелевший от массовых репрессий, но в полной мере вкусивший горечь душевных травм.
В 1940 -- 1950-х годах его, Первого секретаря ЦК КП(б) Туркменистана, ревностно относившегося к воспитанию, росту и выдвижению национальных кадров, заподозрили в "национализме" и вместо ГУЛАГа послали на учёбу в Москву. По сути то была почётная ссылка, не предвещавшая ничего доброго. Не умри Сталин в марте 1953 года, Шадже Батыровичу не миновать бы тюрьмы, ибо в стенах НКВД уже разрабатывался миф о "Туркмен Азатлыгы-3" -- "Свобода туркмен-3", фантастической организации во главе с Ш.Батыровым. Ведь репрессии среди туркменской интеллигенции в начале 50-х годов были прелюдией, чтобы оправдать арест Шаджи Батыровича и предъявить ему чудовищное обвинение как "вдохновителю и организатору контрреволюционной националистической организации".
Хрущёвская "оттепель" спасла тогда многих, в том числе и Ш.Батырова. Однако отношение к нему не потеплело, и его после учёбы в Академии общественных наук при ЦК КПСС, защитившего диссертацию, и не думали возвращать на прежнее место, послали на периферию. Спустя несколько лет, не без влияния общественности, Шаджу Батыровича вернули в туркменскую столицу, где избрали президентом Академии наук республики.
Он встретил меня у дверей своего рабочего кабинета, и, поздоровавшись, мы перешли за большой круглый стол, и он, извинившись, заговорил напрямую:
-- Нам известно, что вы как журналист интересуетесь академиком Гельды Оразовичем Чарыевым. Знаем мы и о письме в редакцию "Правды", и о том, что вы его проверяете... Нам небезразлична судьба академика, крупного учёного, первого турмена-философа, выросшего в наше время...
Действительно, в редакцию "Правды" поступило коллективное письмо, копавшееся в личной жизни профессора, иные факты из которой, по мнению авторов, "не красили советского учёного". Журналисты, объявленные "подручными партии", дети своего времени, были призваны шагать в ногу с жизнью.
Тем более направившие мне письмо редакционные работники считали, что письмо заслуживает внимания и в нём, судя по приведённым фактам, есть фельетонный материал. По сути -- это редакционное задание, подтверждённое и по телефону, и его я был обязан выполнить.
После встреч со многими людьми, тщательного расследования письма, чего "Правда" неукоснительно требовала от всех своих корреспондентов, я с чистой совестью сел за стол и написал острую статью для рубрики "Сатирическим пером", регулярно публикуемой газетой. Осталось только передать её в редакцию. А то, что она непременно увидит свет, я не сомневался, так как это было вскоре после памятного посещения Туркменистана Н.С. Хрущёвым, которого я сопровождал в качестве специального корреспонеднта "Правды".
Никита Сергеевич побывал в институтах Академии наук республики, посетил музей геологии и, казалось, находясь в благодушном настроении, вдруг с раздражением оборвал лаконично-деловой рассказ президента АН ТССР Ш.Батырова.
Высокого гостя не интересовало количество кандидатов и докторов наук... Как внедряются в жизнь результаты научных исследований, какой вклад вносят учёные в практику производства? -- с такими вопросами он наседал на обескураженного докладчика.
Возможно, по московским меркам Н.С. Хрущёв был прав, но туркменская наука пока переживала становление; в республике, пожалуй, ещё не было ни одного научного совета, обладавшего правом принимать защиту хотя бы кандидатских диссертаций; в научно-исследовательских учреждениях пока ещё не хватало кандидатов и докторов наук.
Да, не позавидуешь Шадже Батыровичу, переминавшемуся на больных ногах, но спокойно выдержавшему пронизывающий взгляд глаз-буравчиков вспылившего Никиты Сергеевича.
Однако сын Батыра достойно вышел из "пикового" положения, переведя разговор на дефицит научных кадров в республике.
-- Нам сейчас похвастаться нечем, -- сказал он. -- Но пока мы растём количественно. Недалеко время, когда количественные изменения по законам материалистической диалектики перейдут в качественные. Вот тогда мы сможем похвалиться результатами внедрения в практику научных изысканий.
Глава партии и Советского государства промолчал, будто пропустил мимо ушей доводы президента, но, покидая институт геологии, Хрущёв, оглядев невесёлые лица сопровождавших его членов Бюро ЦК КП Туркменистана, усмехнулся, заметил, дескать, не стоит делать никаких оргвыводов из его замечаний в адрес Шаджи Батырова.
-- Пусть работает, -- бросил он на ходу. -- Переводит количество в качество...
Все, особенно те, кто симпатизировал Батырову, вздохнули облегчённо: гроза миновала стороной.
...Густой голос Шаджи Батыровича вернул меня к действительности.
-- По нормам партийной морали мой разговор не особенно этичен, -- выдохнул он. -- Это можно расценить как давление на прессу, и будете правы, если в своей статье назовёте меня зажимщиком критики, -- Шаджа Батырович улыбнулся, доверительно добавил: -- Поймите меня правильно, вы намерены выступить о Чарыеве? Только откровенно...
-- У меня задание. Публикация же зависит от редакции.
-- Вы уверены в своей правоте?
-- Факты я тщательно проверил, они подтверждаются. -- Однако я на какое-то мгновение заколебался, подумав, что Батыров неспроста задал такой вопрос. -- Правота бывает иногда спорной. Смотря какими глазами на то взглянуть.
-- Спасибо за откровенность. -- Мой собеседник довольно оглядел меня, словно видел вервые. -- Это я и хотел от вас услышать. Не сомневаюсь, "Правда" опубликует вас. Вы будете на коне, Бюро ЦК не замедлит обсудить статью и, как обычно, признает критику газеты правильной. "Правда" ведь выступила. Обяжут нас принять меры и даже подскажут какие... Вот самое худшее.
Я уже представлял, что повлечёт за собой моё выступление: последуют оргвыводы, которые смешают Чарыева с грязью. Мне стало не по себе. А Шаджа Батырович выразил это с неумолимой логикой:
-- Чарыев -- первый в республике философ из туркмен, и пока такого учёного, доктора наук, академика, у нас нет. Его лишат всех званий и регалий, вышвырнут из науки, что даже я, президент, не смогу ему помочь. Что мы выиграем от того? Какая польза от того туркменской науке? А он готовит кандидатов наук. При нашем голоде в научных кадрах это уже кое-что. Это меня и беспокоит...
-- Вы хотите, чтобы я отказался от выступления в "Правде"? -- спросил я напрямик.
Он пристально глянул на меня из-под густых бровей, его большие выразительные глаза были грустны и задумчивы.
-- Да, -- он прикусил полные губы. -- Из двух зол я бы выбрал одно... А к Чарыеву мы сами можем принять меры. Они будут не менее ощутимы, чем выступление в "Правде". Зато с меньшим позором и унижением для взрослого человека.
...В "Правду" я свой материал так и не передал, ибо встреча с Ш.Батыровым породила во мне двойственное чувство, я потерял первоначальную уверенность в своей правоте. У журналистов есть непреложное правило: сомневаешься в какой-либо фразе или факте -- вычеркни! А тут целая статья, решающая судьбу не одного человека.
Спустя некоторое время я узнал об истинной подоплёке коллективного письма в "Правду". О диалоге между Хрущёвым и Батыровым знали многие. Но недоброжелатели последнего ворошили разговор, пытаясь сыграть на нём, используя при этом авторитет "Правды". Они с расчётом обрушивались на академика Чарыева, человека отнюдь не безгрешного, приходившегося президенту земляком и другом юности, и опубликуй "Правда" критическую статью, она оказала бы медвежью услугу туркменской науке, как бы подтверждая скоропалительные претензии Н.С. Хрущёва, предъявленные им президенту Академии наук ТССР.
Это произошло спустя года два, если не ошибаюсь, в 1965 году. На очередном Пленуме ЦК КП Туркменистана планировалось выступление президента Академии наук, но я знал, что Шаджа Батырович болен и на этом заседании его не будет. Кстати, после той памятной встречи мы как-то сблизились, перезванивались, из Академии наук мне часто присылали приглашения на различные собрания, заседания, в "Правде" стали появляться информации, сообщения о научной жизни республики, и наконец я заказал Шадже Батыровичу статью о решении национального вопроса на примерах республик Средней Азии. Он охотно взялся за написание этой работы для "Правды", тем более, то была тема его докторской диссертации, которую он успешно защитил в Москве.
Когда начался Пленум, к моему удивлению я увидел в зале Шаджу Батыровича. "Зачем он пришёл?" -- подумал я, зная, что он недавно на ногах перенёс острый приступ стенокардии. Не без тревоги наблюдал, как он, рослый, широкоплечий, тяжело ступая по ковровой дорожке, дошёл до трибуны, запыхавшись, поднялся по ступенькам, встал за неё и начал свою речь. Сидя в первом ряду, я слышал его тяжкое дыхание... Вот он с трудом достал из внутреннего пиджачного кармана носовой платок, видимо, чтобы вытереть выступивший на лбу холодный пот, но, не донеся руки до лица, обессиленно облокотился о трибуну на левый локоть и вдруг всей своей богатырской громадой опрокинулся навзничь.
Я подбежал к нему первым. Он, как поверженный воин, лежал, раскинув руки, между трибуной и столом президиума, находившимся на возвышении. Тут же подошли и члены Бюро во главе с Балышем Овезовым, Первым секретарём ЦК КПТ. Шаджа Батырович едва подавал признаки жизни. Вскоре появились и врачи, но было уже поздно...
Людям было не до Пленума. Кого-то трагедия обескуражила, кого-то опечалила, но нашлись и такие, кто серьёзно рассуждал: "Неудобно как-то, на Пленуме умер... Будто дома не мог. Здесь всё-таки ЦК..."
Разве человек волен избирать место и время своей смерти? Как говорится, знал бы, где упаду, там бы соломку подстелил... А по-моему, Шаджа Батыров погиб, как и жил, достойно. Как трибун, на посту, под крышей Дома партии, служению которой он до последнего своего дыхания отдал всю жизнь. Что может быть краше такой смерти?
|
