I.
В зале суда.
Съезд и его “аудитория”. — Туркменский тип. — Портреты двух судей-туркмен. — Казий Куль-Мурад.
Большой зал комиссии по судной части Закаспийской области
(До введения судебной реформы в крае эта комиссия ведала судными делами области на правах съезда мировых судей и отчасти окружного суда (для дел гражданских).) битком набит туркменами в разнообразных ваточных халатах и огромных бараньих шапках-папахах на головах. Жара стоить нестерпимая... Течения в воздухе, несмотря на открытый окна и двери, нет почти никакого, почему, кроме духоты, сильно дает себя чувствовать особая, так сказать, густота воздуха, переполненного горячим дыханием и не совсем благовонными испарениями 150 — 200 сынов закаспийских пустынь, не только незнакомых с мылом, но и простое мытье тела признающих только два раза в жизни — при рождении и после смерти...
Над всей этой толпой недавно еще разбойнического и не признававшего никакой власти народа стоить гул от голосов и движения в задних рядах. Но этот гул — явление обычное в народных судах: оно только лишь свидетельствует об общем настроении толпы, об ее напряженном внимании и желании не [525] пропустить ни одного слова, ни одного движения из того, что творится и делается в зале.
Вы только взгляните на все эти донельзя загоревшие темно-коричневые физиономии. Всмотритесь, как меняется их выражение при каждом новом обороте разбираемого дела, как сверкают их черные глаза, и с каким жгучим интересом и вниманием устремлены они вперед, к длинному столу, покрытому красным сукном, за которым вытянулся ряд судей — решателей судеб всего этого собравшегося в зале народа.
Такое страстное непосредственное любопытство способны проявлять только дикие сыны пустыни, не успевшие еще забыть о своей прежней безграничной воле, когда ничто не могло решаться без общего согласия и одобрения...
Но не менее тяжущихся и свидетелей интересны сами судьи, созванные в чрезвычайный съезд со всех концов области и набранные из самых влиятельных и уважаемых туземцев края.
Имея посредине себя двух представителей русской власти (председателя и его помощника. Первый из них заступает место начальника области, а второй – знакомый с местным языком и обычаями (адатами), помогает ему при ведении дел.
Оба они, по сложившемуся правилу, не принимают участия в постановлении решений, хотя, конечно, имеют большое влияние на исход дел), они с важностью восседают за длинным столом, поглаживая рукой свои длинные бороды и равнодушно поглядывая на волнующуюся толпу.
Их всего девять человек — семеро туркмен и двое киргизов. И те, и другие очень характерны и типичны и могут служить яркими представителями своих народностей.
Резкие, но правильные черты лица у туркмен, прямой или немного изогнутый нос, горизонтальное расположение глаз — вся наружность вообще, доказывают принадлежность их к благородному кавказскому типу. А крупное сильное телосложение и сверкающие огнем глаза напоминают вам, что это — гордые сыны пустыни, склонившиеся только перед безусловно высшей силой, и то лишь тогда, когда все средства и способы для сопротивления были уже сломлены. Но дайте им и теперь полную свободу, и они тотчас же из-за судейского стола вскочат на своих лихих коней и, обнажив клынчи (Кривые сабли), помчатся в Персию аламаном (Разбойнические набеги, широко практиковавшееся до завоевания Туркмении Россией), грабить и уводить в плен презренных кизил-башей (Так туркмены называют персиян за то, что они красят себе волосы в красный цвет)... [526]
Все они одеты так же, как и остальная публика, т. е. в теплые ваточные халаты, а на головах имеют огромный бараньи папахи. Трое, кроме того, надели, сверх ваточных, еще парадные парчовые халаты, пожалованные им русскою властью, прицепив на плечах офицерские погоны сообразно данным им чинам (Им жалуют чины по милиции, выделяя таким образом или наиболее влиятельных по своему рождению или положению, или находящихся на нашей службе туркмен в качестве помощников приставов или аульных старшин). У одного висела на шее большая серебряная медаль “за усердие”, и у всех семерых были прищеплены у пояса кривые и острые клинчи.
Среди них есть замечательные личности, которых не мешает представить читателю каждого особо.
Вот, например, помощник дурунского пристава
(Асхабадского уезда), подпоручик милиции Куль-батырь. Это древний уже старик с седою бородой. Во времена независимой Туркмении (туркманчалык воктында) он был одним из знаменитейших и храбрейших аламанщиков, за что и получил звание батыря, т. е. удальца. Немало срубил он тогда персидских голов и немало десятков пленников и плениц отвел на веревке за своей лошадью в Бухару и Хиву на продажу. А когда на вольнолюбивую Туркмению надвинулась гроза с севера, он был избран одним из предводителей туркмен и своим мужеством и энергией подавал пример молодым соратникам... Но, несмотря на чудеса храбрости, Геок-Тепе пал таки под ударами “урусов”, и Куль-батырь, с приличествующим истинному мусульманину фатализмом, склонился перед высшей силой и культурой и стал верным слугою нового режима.
А вот рядом с ним сидит другой защитник Геок-Тепе. Зовут его Эвез-Кули-сардар, и читатели “Исторического Вестника” знакомы уже с ним по живому рассказу г. Дандевиля —
“Курбан-байрам” (“Исторический Вестник”, 1899 г., № 9).
Это — мужчина огромного роста и, как и Куль-батыр, древний уже старик. Но бороду свою он красит, так как сравнительно недавно женился на молоденькой персиянке, которая категорически заявила, что не желает иметь старого и седого мужа. До завоевания области он, как грознейший сардар (предводитель), наводил страх и трепет не только на чарджуйского бека и сопредельных ханов Персии, но был пугалом даже для своих сородичей, потому что не стеснялся при случае грабить и их. После же падения Геок-Тепе он преклонился перед грозным “урусом” и сам сдал свой родной аул Безмеин, в [527] котором был старшиною. Теперь, как и Куль-батырь, он состоит помощником атекского пристава (Тедженского уезда. Уезды области разделяются на приставства и управляются приставами — русскими обер-офицерами; уезды же — штаб-офицерами) имеет звание юнкера милиции и лелеет мечту об офицерских погонах. Несмотря на старость, имеет трех жен и на вопрос: “довольно ли ему трех жен?” — с улыбкой отвечает: “теперь довольно” (В pendant к этому рассказывают, что один правоверный на вопрос: женат ли он, ответил: “да, немножко”. Как так немножко? “Да всего одна жена”. Мусульманам разрешается иметь одновременно 4 законных жен и без ограничении наложниц, почему и встречаются у богачей громадные гаремы).
Совсем в другом духе двое остальных судей-киргизов, приехавших из далекого Мангишлака (Закаспийская область делится на пять уездов, из которых три (Асхабадский, Тедженский и Мервский) населены почти исключительно туркменами, а остальные два
(Красноводский и Мангишлакский) отчасти туркменами, отчасти киргизами; в последнем уезде туркмен сравнительно мало).
В них нет и тени сходства с красивыми и гордыми туркменами, сохранившими вообще почти чистый кавказский тип.
Это — две худые фигуры со скуластыми монгольскими физиономиями, с бегающими узко-прорезанными рысьими глазками и с совсем жидкою растительностью на лице. Одетые в те же ваточные халаты, с оригинальными малахаями на головах, они всею фигурой, всем видом отличаются от своих соседей туркмен, а по внутренним качествами так же мало походят на них, как трусливый, но хищный шакал не походит на дикого и смелого барса...
Таков был ареопаг, собранный со всех концов области для суждения во второй инстанции своих соплеменников. Для полноты картины нужно, впрочем, еще указать казия Куль-Мурада — маленького, седенького старичка-туркмена, скромно усевшегося в самом конце судейского ряда. По своему званию казия (духовного судьи) он принимает участие только в тех делах, который приходится решать не по адатам (обычаям), а по писанному мусульманскому закону (шариату); кроме того, на нем лежит обязанность приводить к присяге, когда в том окажется надобность по ходу дела. Нужно, однако, заметить, что в области стремятся обращаться к шариату возможно реже, только лишь в делах семейственных, наследственных и брачных, а все остальные — решать по адату (обычаю).
И это, конечно, имеет серьезный raison d”etre.
Находящийся теперь перед читателем съезд собрался на 5 — 6 дней, и за этот период времени ему предстоит рассмотреть около 60 дел, перенесенных сюда по жалобам тяжущихся на решения различных низших народных судов [528] области. Среди этих дел — около полутора десятка исков о воде, около десятка тяжб из-за калыма, одно дело о признании сыном, несмотря на рождение от рабыни, одно о возврате жены, отнятой от мужа, два иска о хуне за убийство (в одном убитая дочь оценена в 500 баранов и 20 кобыл).
Остальные же дела уже чисто уголовный — кражи, убийства, изнасилования и т. д.
II.
Туркменские суды.
Суд в независимой Туркмении. — Воздействие русской администрации. — Нынешнее судоустройство.
Но что же такое народные суды Закаспийской области, и какие дела решают они?
Наша могучая родина издавна была осуждена на завоевание и подчинение мало культурных стран, полудикое население которых жило целые века своими обычаями и управлялось своими законами. Но, устанавливая свою власть, Россия никогда, как известно, не предпринимала коренной ломки в воззрениях и нравах покоренных туземцев и предоставляла им жить по-прежнему, по привычным и издавна сложившимся порядкам. И только там, где эти обычаи и порядки резко противоречили общему государственному строю и нарушали мирное течение общественной жизни, — только там наше правительство решалось прибегать к строгим запретительный, и даже карательным мерам, предоставляя остальную работу силе времени и обстоятельств.
Такой политики держались русские на Кавказе, в Сибири и Туркестане; ей же руководились они и при завоевании Закаспийской области...
Таким образом и туркмены сохранили у себя многие черты и особенности своего прежнего быта и в частности сохранили право разбираться в спорах между собой своими народными судами.
“Во времена независимой Туркмении, — говорит, г. Ломакин в своем интересном, труде: “Обычное право туркмен” (Асхабад, 1897 г.), — ни у одного из туркменских племен не существовало правильно организованного народного суда, с постоянным персоналом судей. В тех же случаях, когда между туркменскими племенами или частными лицами возникали какие либо иски и недоразумения, они разбирались или лицами, пользовавшимися доверием народа, который каждый раз избирались тяжущимися сторонами в неопределенном числе, или казиями... [529]
Такие собрания почетных лиц назывались меджлисами или маслахатами (советами).
Обыкновенно маслахаты собирались на открытых местах, вблизи мечети или кибитки какого либо почетного лица в ауле, при чем суд происходил исключительно устно... При разборе дел присутствовали как стороны и их свидетели, так и все желающие”...
Засим так же, как и в нашей древней Руси, все дела имели чисто частный характер и разбирались маслахатом лишь тогда, когда имелась в виду жалоба заинтересованной стороны. Без такой жалобы не могло возникнуть дело ни об убийстве, ни о разбое, ни об изнасиловании... Наказания же сводились собственно к уплате хуна (выкупа).
Естественно, что при таких условиях и при отсутствии у туркмен какой бы то ни было правительственной власти обиженный мог найти защиту только у своих родственников; и чем больше было их, чем богаче и сильнее были они, тем более шансов имел он получить удовлетворение.
“Если же совершивший преступление бежал, — говорит г. Ломакин (Ibid., стр. 53), — и вследствие этого у обиженного ускользала возможность мстит, ему лично, то обыкновенно обиженный, — как буквально выражаются туркмены, — приставал, приклеивался, прилипал к родственникам ответчика, т. е. настоятельно требовал от них удовлетворения. Иногда вследствие этого между родственниками заинтересованных сторон начиналась распря, нередко доходившая до кровопролития. Если же при этом и сам виновный попадался в руки потерпевшему или его родственникам, то уже тут не останавливались ни перед чем: изобретались удивительно возмутительные пытки, пока виновный не произносил “тоубэ” или “тоубэ этдим”, т. е. покаялся, раскаялся, и за поручительством своих родственников не обязывался удовлетворить потерпевшего. Вслед за этим между родственниками сторон начинались переговоры о способах и времени удовлетворения потерпевшего”.
Если таким путем не удавалось прийти к соглашению, то дело переносилось в маслахат, который выслушивал истца и ответчика и затем употреблял все усилия и способы для склонения сторон к миру.
Раз затем мир состоялся, то дело на этом и заканчивалось; если же нет, то дело переходило на решение к казию — духовному судье.
Этот последний также прежде всего предлагал сторонам мир, напоминая им, что сам пророк Магомета проповедовал о [530] великом значении сюльха (мирового соглашения), которое ценится Богом выше поста и молитвы... Буде же и тут соглашения не получалось, то казий выслушивал свидетелей или приводил к присяге ту или другую сторону. Затем, на основании данных дела, постановлялось решение.
“Хотя туркмены и уверяют, что тяжущиеся безусловно подчинялись решениям казиев, но это не вполне правильно. Нередко бывало, что если ответчику не нравилось решение казия, то оно и не исполнялось, в особенности тогда, когда родственники ответчика были богаче и сильнее родственников истца.
Положительно можно сказать, что туркменский суд до занятия края русскими существовал только для тех, кто мог опираться на авторитета и силу своих родственников; человеку же безродному не у кого было искать правосудия...
В тот период безначалия туркменским обществом руководило не чувство справедливости, а только одна эгоистическая цель, удовлетворив обиженного или родственников, избегнуть междоусобицы, при которой могли бы пострадать ни в чем неповинные родственники как одной, так и другой стороны” (Ibid, стр. 58 — 59).
По покорении края, — как сказано уже и ранее, — вся система судопроизводства оставлена была в принципе не тронутой. Но, конечно, администрация края не могла оставаться равнодушной к некоторым особенностям этой системы, стоявшим в резком противоречии с давно и бесповоротно установившимися у нас принципами.
Так, прежде всего пришлось проводить в народное сознание наш взгляд на преступление, как на явление, вредное не только для потерпевшего, но и для общества. При прямом участии чинов администрации в отправлении правосудия это постепенно удалось ввести, и теперь за наиболее важные деяния (убийства, грабежи, изнасилования и т. д.) народные суды назначают помимо хуна еще и известное наказание, независимо от того, просит ли об этом ответчик или нет.
Затем установлена более или менее определенно лестница наказаний — от денежных взысканий до ссылки в отдаленные уезды области (преимущественно Мангишлак), хотя выбор наказания зависит вполне от усмотрения суда.
Писанных сборников как материального, так и формального права, конечно, у туркмен не существуете, и до сих пор. Да едва ли и разумно было бы закреплять все их обычаи (адаты) на бумаге и давать им силу закона положительного, так как, во-первых, в разных местах области существуют и разные адаты, а, во-вторых, рано или поздно эти обычаи должны уступить место [531] общеимперским законам, к каковому переходу население понемногу и незаметно приучается ужо и теперь.
Из дальнейшего моего рассказа читатель поймет систему и порядок рассмотрения дел в народных судах Закаспийской области, почему теперь я ограничусь только самыми необходимыми замечаниями.
Туркменские суды ведают все дела, как уголовный, так и гражданские, возникающие среди туземцев области. Если же хоть одна из сторон принадлежит к пришлому элементу, то дело подсудно уже общим судам (В 1899 году, как известно, в Закаспийской области введена судебная реформа по уставам императора Александра II).
Затем суды эти имеют две инстанции: низшую — суды аульные, уездные или приставские, и высшую — чрезвычайный съезд народных судей.
Аульные, уездные и приставские суды разбирают все без исключения дела, возникающие в подведомых им районах. В состав их входят избранные самим населением судьи, в числе 3 — 5 человек. В уездных и приставских судах председательствуют соответственные административные чины.
Затем приговоры и решения по менее важным делам и при не обжаловании их начальнику области в апелляционном порядке входят в силу и приводятся в исполнение, а по важнейшим уголовным делам (особенно по убийствам) представляются на утверждение начальника области.
Что касается чрезвычайного съезда народных судей, то он был созван впервые в 1894 году по инициативе бывшего начальника области, а ныне военного министра, генерала А. Н. Куропаткина, столь много и плодотворно потрудившегося над всеми отраслями жизни и управления края.
С тех пор собирается он по два раза в год (в июне и декабре) и разрешает те из дел низших судов, но которым апелляционные жалобы будут признаны заслуживающими уважения. Разбирает он дела также по адатам, устно и публично. Решения его заносятся на бумагу и поступают на утверждение начальника области. Засим никакого дальнейшего обжалования уже не полагается.
За короткий сравнительно срок своего существования чрезвычайный съезд стал судом в высшей степени популярным в области вследствие чрезвычайно внимательного и серьезного отношения судей к возложенным на них обязанностям.
В этот-то почтенный ареопаг я и ввожу в настоящее время читатели. [532]
III.
Женщина у туркмен.
Бесправное положение женщины у туркмен. — Калым. — Основания расценки женщины. — Установление prix fixe на женщину.
— Теперь мы перейдем, — говорит по-туркменски помощник председателя, обращаясь к судьям: — к следующему делу. Тут, видите ли, житель аула Геок-Тепе, Эвез Шихов, требует от жителя аула Асхабад, Анна Сеюкова, чтобы тот возвратил ему его жену Фатьму, тетку ответчика. Этот же последний соглашается возвратить, но требует доплаты калыма в размере 50 туманов...
Но да простит мне читатель, если я по необходимости отвлекусь опять в сторону и скажу несколько слов о положении женщины у туркмен и о том, что такое калым.
Положение женщины у туркмен весьма тяжелое и совершенно бесправное. За ней в сущности не признается никаких человеческих прав: это не человек, а имущество, вещь, с которою собственник может обращаться, как ему заблагорассудится. Это самка и рабочая сила, принадлежащая сначала отцу, брату, воспитателю, а потом — мужу. Только вдовы пользуются еще известной самостоятельностью, но и то пока они живут в палатке умершего мужа, не выходя вновь замуж и не возвращаясь к своим родственникам. Раз же вдова пожелает вновь наложить на себя цепи Гименея, то она снова превращается в рабу, и даже дети ее от первого брака отбираются от нее и передаются ее родственникам.
Лучшим выражением этого бесправного положения туркменки служить обычай уплаты за невесту калыма — обычай, который составляет в основании, конечно, не что иное, как акт купли-продажи женщины-невесты.
Нужно заметить, что обычай калыма (старорусское вено) существуем, поныне у всех мусульманских народов и возник ввиду соответственного постановления писанного закона — шариата. Но между тем, как по шариату весь калым составляем, полную и неотъемлемую собственность самой невесты и служит ей обеспечением на случай развода, — по туркменскому адату (обычаю) (Туркмены вообще плохие мусульмане и во многом отступают от шариата, заменяя его своими адатами) калым есть рыночная стоимость женщины, плата ее родственникам за воспитание и прокормление до замужества.
До прихода русских в край размер калыма был не велик и колебался в пределах от 100 до 150 рублей. Но затем он [533] стал постепенно расти и в настоящее время достигает очень высокой цифры — 400 — 800 рублей, а иногда даже и выше.
Главной причиной такого поднятия “курса на женщину” послужило отсутствие подвоза этого “товара” из Персии, откуда в прежнее время очень легко было доставать его путем набегов (аламанов). Удачные набеги давали тогда целые толпы рабов — мужчин и женщин, служивших, как для “домашнего употребления”, так и для продажи на рынках Бухары, Хивы, Коканда и других среднеазиатских ханств. Теперь же миновали эти “златые” времена вольной Туркмении, и сынам ее приходится довольствоваться тем “товаром”, который имеется на местном рынке. Понятно, что он вздорожал в несколько раз против прежних цен, и весьма естественно, что в дикой Туркмении “в девках не засиживаются”...
Весь калым, как уже сказано, берет себе ближайший родственник невесты “по крови и кости” — ее отец, брат, дед, со стороны отца, племянник, двоюродный брат и т. д. до той степени родства. Если же нет родственников, то калым поступает в пользу опекуна или вообще лица, воспитавшего невесту и выдавшего ее замуж.
Понятно в виду этого, насколько выгодно туркмену иметь дочь или родственницу-невесту. Понятно также и то, что девочка-си-рота никогда не останется на улице, так как каждый готовь взять ее к себе на воспитание, имея в виду получить за нее впоследствии солидный куш.
Уплачивается калым обыкновенно на половину деньгами, а на половину — имуществом (скотом, коврами, материями), при чем этому последнему делается всегда очень высокая расценка, особенно у тех, кто имеет несколько дочерей: за следующих можно будет запросить побольше...
За девушку вообще калым полагается ниже, чем за вдову, и это вполне рационально: тогда как девушка выходит замуж в молодых годах, в большинстве даже недоразвившись еще физически (Иногда 8 — 9 лет, хоти в этом случае она не поступает сразу в дом мужа, а остается временно у своих родителей), — вдова представляет собой уже несомненно вполне доброкачественный товар, и как самка, и как рабочая сила.
Вносится калым не сразу, а обыкновенно в рассрочку, потому что редкий жених в состоянии внести всю покупную сумму единовременно. Но известная часть ее обязательно должна быть внесена до совершения брака. В обеспечение же остальной молодая жена через некоторое время после свадьбы (от двух недель до двух месяцев) возвращается к своим родственникам и остается у них до уплаты всей суммы. Это, конечно, [534] побуждает “молодого”, вкусившего уже сладость супружеской жизни, приложить все усилия к скорейшему выкупу живого “залога”. Коли же эти усилия окажутся тщетными, то родственники жены предъявляют к нему иск в суде о неуплаченном калыме. Суд постановляет удовлетворить истца в течение известного срока, а если и этот срок окажется недостаточным, то обязывает мужа дать жене развод или же, при несогласии его, сам дает его.
Затем, если женщина овдовеет и вздумает вновь выйти замуж, то за нее опять-таки должен быть внесен калым и притом не родственникам покойного мужа, а тому же ближайшему родственнику ее “по крови и кости”. И только лишь тогда, когда она выходить замуж за брата или родственника покойного мужа, т. е. когда она остается вроде этого последнего, то калыма не полагается, так как этот род уже однажды приобрел её и, если не может продать в свою пользу, то, по крайней мере, не должен платить за нее вторично.
Насколько подобные адаты милы и дороги обладателям “живого товара”, настолько, конечно, они обременительны для молодого холостого населения, которое зачастую не в состоянии собрать требуемой суммы и должно обходиться без жен. А если нужная сумма постепенно и собирается, то для этого приходится закабалиться на долгие годы и всякое приобретение нести не в свой дом, а к родственникам невесты или жены.
Русское правительство давно уже обратило внимание на эти грустные факты, но, не желая прибегать к насильственной ломке установившихся обычаев, старается моральным воздействием побудить туркмен к уничтожению калыма или, по крайней мере, понижению его.
Вопрос этот, по приказанию бывшего начальника Закаспийской области генерал-лейтенанта А. Н. Куропаткина, был поставлен и официально на одном из чрезвычайных съездок народных судей. Съезд высказался за установление однообразного калыма в 400 рублей, но и то с оговоркой, что его мнение не может иметь обязательной силы, и что необходимо запросить об этом низшие суды и вообще весь народ, каковое распоряжение и было тогда же сделано со стороны начальства области. Но если вопрос разрешится даже в этом смысле установления prix fixe на женщин, то и это будет уже выигрышем для большинства населения.
В заключение этой главы приведу один случай, имевший место в Мерве в 1884 году и очень характерно иллюстрирующий взгляд туркмен на женщину.
Отец трех дочерей задолжал своему соплеменнику некоторую сумму денег и не мог уплатить, несмотря на данные [535] ему две, три отсрочки. Тогда заимодавец, имевший уже 4 жен и потому не имевший права жениться, отобрал у должника его дочерей и продал их на сторону. Старик отец заявил на него в суд, но при этом жаловался не на самый факт продажи дочерей, а на то, что они проданы очень дешево, и что за них можно было выручить гораздо больше!... (Обзор Закаспийской области с 1882 по 1890 г. Изд. 2, Асхабад, 1887 г., стр. 31).
Попутно вспоминается мне один мой знакомый текинец, продавец коров. Он часто заходил ко мне, когда я был в Мерве, охотно пил чай и не менее охотно вступал в разговоры на разный темы. Однажды зашла у нас речь о калыме и о женщинах. Оказалось, что мой знакомец женат, имеет одну жену, но жена эта “яман” (плохая), потому что детей нет, поэтому он хочет взять другую и наметил уже избранницу, да дорого просят — 500 рублей.
— Так ты в нашу веру перекрестись, — говорю я ему смеясь: — у нас ничего платить за жен не нужно, да еще и за ними дают, чтобы только брали. Да и то бывает, что не берут!..
Текинец недоверчиво посмотрел на меня и, истолковав, очевидно, мои слова в шутку, сказал, указывая на сидевшую тут же мою жену.
— А бояр (Барин, господин) дорого дал за свою жену? Или пешкеш взял?
Как потом я ни убеждал его в справедливости своих слов, он так и ушел с мыслью, что я смеюсь над ним.
— Где ж это видано, чтобы женщин не только отдавали даром, но еще и деньги за ними давали? И чтобы при всем том их все-таки не брали?!..
Однако обращаюсь к дальнейшему рассказу.
IV.
Дело о калыме.
Суть дела. — Стороны и их прения. — Попытка примирения их. — Определение съезда.
— Итак, — продолжал помощник председателя, обращаясь к судьям: — теперь мы будем разбирать спорь между Эвез Шиховым и Анна Сеюковым. Жена первого из них, Фатьма, приводящаяся теткой ответчику, ушла к последнему от своего мужа. В виду этого Шихов требует от Сеюкова возврата Фатьмы, [536] а Сеюков заявляет, что готов исполнить это требование, но лишь когда Шихов уплатит ему оставшиеся еще за ним калым, именно 50 туманов (Мервский туман = 40 персидским кранам, асхабадский — 20 кранам: кран = 20 коп. Персидский туман = 10 рублям). Дело это разбиралось уже в асхабадском уездном суде, который постановил взыскать с Шихова 50 туманов, а затем возвратить ему Фатьму. Шихов остался недоволен этим решением и перенес дело в съезд. Понятно?
Судьи закивали в ответ головами, и перед ними; но вызову бравых молодцев из туркменского дивизиона (Почти тотчас же за завоеванием Ахала из туркмен была сформирована сотня, которая молодецки дралась уже на Кушке с афганцами в 1886 году. Теперь эта сотня развернута в дивизион, во главе которого стоят русские офицеры), появились “участвующие в деле лица”.
Истец Шихов был молодой и красивый туркмен, лет 35, а ответчик к общему удивлению, оказался мальчиком лет 11 — 12. Рядом с ним стала и его тетка Фатьма, жена Шихова — молодая, лет 30, женщина с довольно выразительным и красивым лицом (Туркменки не следуют вообще примеру своих мусульманских сестер и не закрывают своих лиц; иногда только прикрывают рот и подбородок). Одета она была в обычный костюм замужних туркменок — длинную до пят рубаху известной ткани аладжи, подхваченную шерстяным кушаком; волосы были тщательно запрятаны под красным шелковым платком, концы которого сходились на нижней части лица и закрывали подбородок и рота; на груди были мониста из разных серебряных вещиц и монета, а в ушах громадные серьги, настолько громадные, что уши не удержали бы их, почему Фатьма и подвязала их сверху головы. Завершением ее костюма был простой мужской халата, накинутый на голову, так что эта последняя входила в один из рукавов: это внешний знак замужества и подчинения власти мужа.
Истец Эвез Шихов без всякого приглашения, выступив вперед, стал скороговоркою излагать суду свои требования. Судьи слушали, кивая головами, и временами останавливали и переспрашивали его.
Не менее внимательно слушала истца и противная сторона и особенно Фатьма, присевшая перед столом на корточки и придерживавшая одною рукою прелестного мальчугана лет 4-х, с бойкими черными глазами, одетого в маленький халатик и баранью папаху. В наиболее же интересных для нее местах она стремительно вскакивала с места, подбегала к судьям и начинала энергично доказывать неправоту истца. Судьи не обращали внимания на такое нарушение порядка процесса, а когда в конце [537] концов страсти разгорелись, и к голосам тяжущихся стали примешиваться голоса их родственников, — они даже разделились между собой и стали слушать кто истца, кто ответчика и Фатьму, а кто даже и посторонних лиц... И только вмешательство председателя и его помощника могло восстановить хоть на время порядок и придать процессу должное течение.
— Я все заплатил за нее, — закончил свою речь Эвез Шихов: — ничего не остался должен, и она должна вернуться ко мне.
— Неправда, неправда, он все врет, — воскликнула Фатьма: — он еще остался должен 50 туманов, и пока он не уплатить их, я не пойду к нему!
Но тут, по знаку председателя, к ней подскочил джигит и прикрикнула, на нее, велев молчать, пока ее не спрашивают.
— А у тебя есть свидетели, что ты все уплатил? — спросил истца один из судей.
— Да это давно уже было, — уклончиво ответил тот: — более пяти лет тому назад. Было двое свидетелей, да один умер уже, а другой уехал отсюда.
— Никаких у него свидетелей нет, — закричала вновь Фатьма: — он все врет!
— Он все врет, — тоненьким и не окрепшим еще голосом повторил за ней и ответчик Сеюков: — он должен был уплатить мне за тетку 70 туманов, 100 баранов, 24 верблюда, 9 кусков материи на платье, да ковер, да серебряный чересседельник, серебряный налобник и одну верблюдицу с верблюжонком. Все это он отдал, кроме 50 туманов, которые должен до сих пор.
— А ты что же вырастил и воспитал свою тетку, что требуешь теперь за нее деньги? — с улыбкой обратился к нему помощник председателя.
— Нет, это она меня воспитала и вырастила, — ответил мальчик: — но я её продал, и он должен мне уплатить, что следует по уговору.
— Как видите, жестокие у нас нравы, — обратился улыбаясь помощник председателя к этому последнему: — при случае мальчишка и мать свою готов был бы продать, лишь бы получить калым. Но, к счастью, это по адату невозможно.
Между тем процесс шел своим порядком, и Фатьма, вскрикивая и жестикулируя, объяснила суду, что муж ее Эвез Шихов — большой негодяй, что после свадьбы он повез её в Персию и там отнял у нее все ее дорогие вещи — браслет, кольца, украшения, и продал их. Когда же она заявила протест против такой наглости, то он объявил ей, что и её-то он привез в Персию, чтобы продать. И действительно через некоторое время пришел покупщик — персюк, и стал осматривать [538] ее. Но тут уж она не выдержала, убежала от мужа и заявила жалобу на него местным властям. Те приняли ее под свое покровительство и припугнули мужа, говоря, что из-за этого может дело начаться, что с русским правительством шутить нельзя. Тогда Эвез Шихов, испугавшись, увез ее обратно домой, но тут стал всячески обижать и бить, почему она однажды ночью и убежала от него к своему брату.
— Не хочу возвращаться к нему, — категорически заявила она под конец: — пускай весь калым уплатит, тогда только пойду.
— А у тебя свидетели есть, что он не все уплатил? — обратились к ней судьи, повторив тот же вопрос и Сеюкову.
Оба ответили отрицательно, ссылаясь на давность, но упорно продолжали настаивать на том, что Шихов не уплатил еще 50 туманов...
— Ну, вы лучше помиритесь, — заговорили судьи со всех сторон. — Сеюков сбросит что-нибудь с 50 туманов, а Шихову мы накажем не обижать жену.
— Нет, нет, я не согласен мириться, — ответил твердо Шихов: — я все уплатил и ничего более не должен.
И так как окончательно примирение не состоялось, свидетелей не было, и сами стороны заявили о необходимости присяги, то суд, удалившись в совещательную комнату, постановил: дать присягу двум почетным лицам из рода Сеюковых в том, что они убеждены в неуплате Шиховым 50 туманов калыма, тогда дело само собой решится в пользу Сеюкова; если же вызванный лица откажутся от этой присяги, то дать присягу самому Шихову в том, что он уплатил полностью выкуп за жену свою Фатьму.
Продолжение следует: 
