Присяга у туркмен.
Предложение и отказ от присяги. — Значение ее у туркмен. — Пример из жизни. — Очистительная присяга. — Готовность истца и отчаяние ответчицы. — Решение съезда.
Когда это решение было объявлено, среди “публики” начались движение и шум. Все задвигались, заговорили, а кое-кто из передних рядов юркнул в задние, поближе к выходу. Но больше всех суетился и волновался истец Шихов. Жестикулируя и выкрикивая какие-то фразы, он смешался с толпой и то показывался вновь впереди, то пропадал позади своих собратьев... Для него решался теперь важный вопрос: кто же из рода жены [539] будет присягать — действительно ли верный человек или какой-нибудь проходимец, для которого и присяга-то ничего не значит?
Но вот шум немного улегся, и на передний план выдвинулся, подталкиваемый сзади многими руками, дородный туркмен большого роста и весьма благообразной наружности.
— Иох, Иох (нет, нет)! — энергично заговорил вытолкнутый, размахивая руками: — я не буду присягать. Я знаю, что Шихов не уплатил калыма по условию, но присягать не согласен. Я еще ни разу в жизни не присягал и теперь не стану, не только из-за 50 туманов, но и из-за целой кучи денег.
И он, энергично отстранив подталкивавшие его руки, раздвинул толпу и исчез в ней.
— Но кому же тогда присягать у Сеюковых? — сказал один из судей: — другого можно было бы достать, но этот — самый почетный у них, и без него ничего не выйдет.
— Ну, тогда пускай Шихов присягает, — сказал другой судья.
Остальной ареопаг выразил свое согласие, и Шихов быстро подошел к столу. Тогда поднялся со своего места и Куль-Мурад-казий, развернул ситцевый платок и вынул из него небольшой Коран в кожаном переплете.
Но тут среди публики началось настоящее смятение. Все, кто был в зале, повернули кругом и пустились к выходу, давя друг друга и взаимно наступая на ноги. Далее некоторые из судей сделали попытку встать и уйти в совещательную комнату, и только замечание председателя удержало их на месте...
В объяснение этой сцены считаю нужным заметить, что туркмены, не в пример своим единоверцам Закавказья, среди которых всегда можно найти сколько угодно “достоверных лжесвидетелей”, — туркмены, говорю я, относятся к присяге с чрезвычайным благоговением и страхом. Они прибегают к ней, как читатель мог уже заметить из предыдущего, только в крайних случаях, когда все другие средства для решения дела не могут иметь применения.
По их мнению, уже одно принятие хотя бы правильной присяги, когда есть еще хоть какой-нибудь способ обойтись без нее, составляет большой грех и ложится тяжелым пятном на человека, решившегося на нее. Принятие же присяги ложной составляет величайший грех, за который нет искупления в будущей жизни, и за которым должна последовать неминуемая и, быть может, немедленная кара в этой жизни и при том не только [540] для самого клятвопреступника, но и для его рода, а также и для всех присутствующих при этом акте (г. Ломакин, в цитированном уже труде своем, приводит следующий характерный случай, прекрасно рисующий отношение туркмен к присяге. В 1891 году в Тедженском народном суде разбиралось дело по обвинению Анпаком-Яушап-оглы и Котуром-Сарыджа-оглы душакского жители Баджика в краже лошади. Никаких доказательств не имелось, и обвинители согласились принять присягу в подтверждение того, что Баджик действительно — вор. Но во время присяги один из обвинителей упал в обморок и был вынесен из помещения суда; другой хотел продолжать принятие присяги, но и с ним случился обморок.
Когда же первый был приведен в чувство, он явился к народным судьям и настаивал, чтобы ему вновь разрешили присягнуть. Судьи изъявили согласие, но когда его вновь начали приводить к присяге, и он повторил за казием несколько слов ее, — с них приключился новый обморок, и на этот раз настолько глубокий, что он пришел в себя только через несколько часов... Присяга, таким образом, не состоялась. тем, в том же году, по небрежности одного охотника, выкуривавшего в зарослях из норы лисицу, произошел пожар, при чем сгорело до 400 баранов, принадлежавших родственникам обвинителей Аннака и Котура.
В этом событии весь народ, а равно и сами потерпевшие увидели Божью кару за ложную присягу и не только не принесли жалобы на охотника, но просили и местную администрацию не преследовать его, когда случайно стало известно о пожаре..”).
Понятно поэтому, почему никто не хочет присутствовать при присяге, и почему сторона, настаивающая на нем и безусловно обязанная присутствовать при этом акте, так как иначе он не имеет никакого значения, — почему эта сторона сама принимает, все меры к примирению и соглашается на всякие уступки, лишь бы присяга не состоялась... Равно понятно и то, что, когда все готово к присяге, казий предлагает присягающему вопрос: “пехлеван булурсен му?” т. е. “согласен ли быть героем, храбрецом?”...
Затем, как опять-таки читатель мог заметить из предыдущего, туркменская присяга не имеет нашего характера — удостоверения правильности показания свидетеля: ее могут принять и принимают лица, которые по существу дела ничего не знают, и в подтверждение того, что, по их мнению, такой-то факт должен был случиться или не мог иметь места при тех условиях, на который указывает та или другая сторона. Точно также ее зачастую принимает обвиняемый или ответчик в удостоверение того, что он не совершил приписываемого ему деяния (например, убийства, кражи) или не должен требуемых истцом денег. Таким путем он “очищается” от обвинения или иска, почему присяга эта и носит название очистительной.
Теперь читателю ясно, почему вся толпа двинулась к выходу, лишь только казий взялся за Коран. И, конечно, зала заседания [541] опустела бы в несколько секунд, если бы неожиданная сцена не помешала присяге и не вернула публику обратно на ее места.
Знакомая уже нам Фатьма, жена истца, относившаяся до сих пор довольно сдержанно ко всем оборотам дела, при приближении своего мужа к судейскому столу, на котором лежал Коран, стремительно вскочила со своего места, так что сынишка, державшийся обеими руками за ее рубашку, отлетел даже в сторону, и стала вопить и кричать, нанося себе удары по лицу и по телу.
— Я не хочу, чтобы он присягал! — кричала она: — что ему присяга, когда он и меня хотел продать в Персии! Он скверный человек! Ему лишь бы калыма не платить. Коли он присягнет и возьмет меня с собой, то будет бить меня, руки мне свяжет, истязать меня будет.
И тут же она начала фигурально на самой себе изображать, как муж станет бить и истязать ее, и как свяжет ей руки...
Вслед за Фатьмой запищал и заплакал ее мальчик, а за ним зашумела и закричала воротившаяся обратно публика. Со всех сторон поднялись протесты против присяги, с присовокуплением нелестных для Шихова, эпитетов.
— Ему, видно, и присяга ни почем, — заговорил гневно, выдвинувшись вперед, тот же дородный туркмен, который раньше отказался от присяги, — а как мы будем присутствовать при этом? За что мы-то будем страдать за него? Нельзя ему давать присяги!
Тут гвалт и крики стали общими, и не известно, чем бы все это кончилось, если бы председатель не велел джигитам восстановить порядок. Те быстро стали раздавать направо и налево толчки и удары ножнами своих клынчей, и недисциплинированная публика мало-помалу умолкла.
Между тем и судьи, усомнившись, очевидно, в добросовестности Шихова, решили устранить его от присяги и удалились в совещательную комнату для постановки решения.
Около получаса совещались они, усевшись кругом стола, и в конце концов примкнули все к мнению, поданному прапорщиком милиции Кары-ишаном, довольно плотным туркменом с черною бородой и большими умными глазами.
— Присяги Шихову нельзя давать,- — говорил Кары-ишан, — он ненадежный человек. Да и не нужно ее: ведь несколько же человек из рода жены, — и в их числе тот толстый, который отказался присягать, — заявили нам, что истец не уплатил 50 туманов. На этом и порешим.
— Яхши, яхши (хорошо)! - отозвались остальные судья и тотчас же постановили: обязать Шихова в течение полугода уплатить Сеюкову 50 туманов; а если не уплатит, то жена его, Фатьма, может просить в суде о разводе. [542]
Это решение было тут же объявлено и зале и записано казием на арабском, языке.
Фатьма и Сеюков удалились сияющие, а Шихов стал громко выражать свое неудовольствие, пока подскочивший к нему сзади джигит не попросил его “честью” замолчать и удалиться из залы.
VI.
Дело о кяризе.
Спор ясман-салыхцев и багирцев. — Что такое кяриз. — Дебаты сторон. — Показание Куль-Мурад-казия. — Отказ старшины от присяги. — Отказ казия. — Присяга ясман-салыхцев и заведомо несправедливое решение съезда. — Резолюция начальника области.
— Ну, слава Богу, покончили с этим тяжелым делом, — сказал председатель, обращаясь к своему помощнику, когда Шихов был удален из залы: — теперь можем перейти к следующему делу. Что там на очереди?
— Тут, вот дело по спору о кяризе между ясман-салыхцами и багирцами, — ответил помощник: — значит, от калыма перейдем к кяризу?
— Прекрасно. Объявите же судьям.
— Ну, теперь новое дело, — заговорил помощник, обращаясь по-туркменски ко всему ареопагу: — несколько месяцев тому назад жители аула Ясман-Салых заявили в Асхабадском народном суде, что за 25 лет до занятия края русскими жители аула Багир заняли разработанный ими, ясман-салыхцами, кяриз Кизил-Чешме и с тех нор неправильно им владеют; а чтобы закрепить его за собою, они даже дали ему новое название Ток-Кала... В виду этого, они просят отобрать кяриз и возвратить его им. Багирцы же на это возражают, что кяриза Кизил-Чешме никогда не существовало, а был кяриз Ток-Кала; разработан де он ими, багирцами, и находится на их же земле. За 25 лет до занятия края русскими, ясман-салыхцы уже заявляли подобный же спор, но он был разрешен в пользу их, багирцев, о чем хорошо известно Куль-Мурад-казию, бывшему тогда в числе судей-решителей спора. В виду такой ссылки багирцев на казия Куль-Мурада, этот последний был спрошен асхабадским народным судом и действительно подтвердил ссылку багирцев.
Поэтому суд утвердил кяриз за багирцами; ясман-салыхцы же остались недовольны этим решением и перенесли дело в чрезвычайный съезд. Вот этот спор мы и должны разобрать теперь.
Пока шел этот доклад, в толпе начались шум и движение. На передний план выступили представители спорящих аулов, приготовившиеся, очевидно, к жестокому сражению. [543]
Однако, прежде чем продолжать дальнейший рассказ, необходимо объяснить читателю, что такое кяриз.
Закаспийская область, как известно, имеет чрезвычайно знойное и сухое лето, продолжающееся с марта-апреля по сентябрь-октябрь. За весь этот период небо остается почти абсолютно безоблачным, и солнце, — южное горячее солнце, — обливает от восхода и до заката своими палящими лучами всю территорию области, накаливая ее до чрезвычайно высокой температуры. Эта огромная сумма тепла дает возможность разводить краю самые нежные экзотические культуры, но, конечно, при одном лишь условии — при обильном орошении почвы. А где же взять это орошение, если за все более чем полугодовое лето с неба не упадет ни одной капли дождя? Понятно, при этих условиях нельзя уж рассчитывать на силы природы, а нужно приложить свой собственный труд. И вот, в степях Закаспия, наподобие других знойных стран, возникают большие оросительные системы, где пользуются каждой речкой и ручьем, распределяя их влагу по земле, при посредстве сложной ирригационной сети, и где выводить искусственно на поверхность земли подпочвенную воду, при помощи колодцев, соединенных между собою подземными галереями. Вот эти-то колодцы с соединяющими их галереями и называются кяризами.
Устройство их требует большой опытности и стоит в общем очень дорого; но нужда в воде, без которой немыслима в области никакая культура, заставляем, рыть один кяриз за другим и всеми силами отстаивать за собою раз уже сооруженную систему.
О подобном-то дорогом во всех смыслах сооружении и шел теперь спор между ясман-салыхцами и багирцами.
Итак спорящие стороны приготовились к серьезному бою и, придвинувшись к судейскому столу, начали одновременно и энергично излагать историю дела и доказывать свои права на кяриз.
И судьи, и председатель предоставили им полный простор, и надо было видеть то воодушевление и ту страстность, которую они вкладывали во взаимные дебаты.
Каждый аул выставил по несколько говорунов, и они, оживленно жестикулируя, старались перекричать друг друга, а когда это не удавалось, — оттаскивали своих противников от стола и занимали их места. Судьи, выросшие среди тех же обычаев, нисколько, конечно, не удивлялись такому способу ведения прений и слушали тех, которые в данную минуту стояли перед ними.
Особенно хорош был один багирец — молодой мужчина, высокого роста, с красивым и выразительным лицом, на котором, как два алмаза, горели черные огненные глаза. Он жестоко наседал на ясман-салыхцев и, оттеснивши их от стола, стал настойчиво требовать, чтобы был выслушан по делу, в [544] качестве свидетеля, Куль-Мурад-казий, который принимать участие в решении этого же спора за 25 лет до прихода русских в край.
Его настояния увенчались успехом и, по восстановлении никоторой тишины, казий заговорил тихим, немного дребезжащим старческим голосом.
— Действительно я был в числе судей, которые задолго до падения Геок-Тепе решали это дело. Тогда житель аула Ясман-Салых, Озбек-Кизым, который теперь уже умер, потребовал от багирцев, чтобы они отдали ему кяриз Кизил-Чешме, будто бы им разработанный, но расположенный на земле багирцев. Эти не захотели уступить. Пошел спор, и вот для решения его составили маслахат из трех человек: багирского ишана Ораз-Имама, геокчинского почетного аксакала Кетхуды-Байрама-Али-Мергена-Нияз-Келова, — оба они уже умерли, — и меня, так как я тогда был уже казием. Вот мы, по требованию сторон, и порешили, чтобы багирцы выбрали из ясман-малыхцев двух честных, верных людей, и чтобы те приняли присягу в подтверждение заявления Озбек-Кизыма. Но выбранные таким образом Кадыр-Верды и Аллак Долиханов отказались присягать. Тогда Озбек-Кизым сам выбрал из багирского общества двух людей Берды Бекала-Бабиш-оглы и Тадж-Мамеда и предложил им присягнуть на том, что спорный кяриз называется Ток-Кала, а не Кизил-Чешме, и что он принадлежит багирцам. Те присягнули, и тогда Озбек-Кизым отказался от спора, и кяриз остался по-прежнему в руках багирцев. Я сам был тогда, решал это дело и теперь говорю сущую правду, — закончил казий свой рассказ.
— Зачем же теперь опять спорить об этом? — заволновались тут багирцы: — кяриз наш и находится на нашей земле. Они уже хотели отобрать его от нас, но это им не удалось. Чего же теперь еще им нужно?
— Нет, нет, — кричали в свою очередь ясман-салыхцы: — никакого решения тогда не было, и суда не было. Пускай они теперь присягают или выберут из нас верных людей для присяги.
И снова заволновалась и заходила толпа, наседая на судей, крича и жестикулируя.
Не зная, на чем остановиться, судьи удалились в совещательную комнату и, вышедши оттуда через несколько минут, объявили, что решено дать присягу старшинам шести смежных аулов, которые показали, что слышали о состоявшемся за 25 лет до взятия Геок-Тепе решении этого дела; если они подтвердят, что решение состоялось, и при том в пользу багирцев, то кяриз и останется за этими последними; если же откажутся, то тогда двое ясман-салыхцев должны присягнуть на том, что кяриз принадлет им, а не их противникам. [545]
Но едва суд объявил свое постановление, как в зале началось настоящее столпотворение. Вся толпа закричала и загалдела; один лез на другого, и каждый хотел перекричать всех своих соседей. Долго звенел колокольчик председателя; долго молодцы-джигиты раздавали направо и налево толчки и удары своими клынчами... Наконец относительная тишина была восстановлена, и тогда оказалось, что и те и другие присягать не согласны. Старшины при этом объяснили, что очевидцами решения не были и потому присяги дать не могут.
Судьи в недоумении стали переглядываться и переговариваться между собой, но тут на выручку им явился один из тяжущихся с предложением привести к присяге самого Куль-Мурад-казия.
Общий смех толпы был ответом на это предложение, а старичок казий, волнуясь и негодуя, заявил, что в жизни своей ни разу еще не присягал и теперь присягать не будет: сказал, как было дело, — и довольно!
И вот судьи опять удалились в совещательную комнату. Куль-Мурад тоже было двинулся за ними, но они замахали ему руками и заставили вернуться обратно в залу.
Долго совещался почтенный ареопаг, как поступить в таком затруднительном положении, как выйти из него, чтобы и дело порешить, да и адатов не нарушить. Вт, конце концов надумались позвать Куль-Мурада и предложить ему дать присягу. Казий пришел, но на предложение присяги ответил категорическим и безусловным отказом.
— Зачем же ты отказываешься? — обратился тут к нему е укоризной один из судей Мервского уезда, воспитывавшийся, как оказалось, в Бухаре и считавший себя знатоком шариата: — ведь ты же приводишь каждый раз нас к присяге. Отчего же сам не хочешь присягнуть?
— Я прожил на свете 70 лет, — ответил ему Куль-Мурад: — и за все это время ни разу не присягал. Надеюсь и умереть, не приняв ее.
— Но вот ты отказываешься присягать, — обратился к нему знакомый уже читателю аламанщик Эвез-Кули-Сардар: — старшины тоже отказались. Что же, отдать, значит, кяриз ясман-салыхцам? А ведь и ты, и я, и он, — Сардар указал тут на своего соседа, старика Куль-батыря: — все мы знаем, что решение было, и источник принадлежит багирцам. Но мы с ним не можем присягать: мы не были при решении. А ты сам решал и должен теперь присягнуть.
— Нет, нет, — заговорил опять упрямый старик: — я никогда не присягал, так и умру без присяги.
— Да что же делать тогда? — заговорили кругом. [546]
— Нужно решать тогда дело без присяга, — ответил Куль-Мурад: — или дать присягу двум багирцам.
— Нет, так нельзя, — возразить ему воспитанник Бухары: — шариат не позволяет предлагать присягу более двух раз по одному и тому же делу. А мы уже предлагали два раза. Впрочем, — добавил он: — Куль-Мурад ваш казий и дом здесь ваш. Пусть будет так, как он говорить. Но только я тогда не подпишу решения.
Эти переговоры еще более запутали положение, и только после долгого спора решено было возобновить предложение двум ясман-салыхцам принять присягу на том, что в течение 36 лет земли багирцев не были орошаемы источником Кизил-Чешме, и на этих землях багирцы не производили посевов, и что до занятия края русскими никакого спора о кяризе между обоими обществами не возникало, и дело это решено присягою багирцев.
Не без шума и гама было принято тяжущимися и публикой это постановление съезда. Но все-таки пришлось ему подчиниться, и багирцы выбрали из присутствовавших в зале ясман-салыхцев двух присяжных. Но только что эти последние придвинулись к столу, стремительно вылетел вперед тот же молодой багирец, о котором я говорил ранее, и закричал, что эти двое присяжных не годятся, что они не почетные люди; пусть дадут ему два дня, и он приведет двух верных и честных людей, которые дадут правильную присягу...
Тут гвалт и шум дошли до последних пределов. Закричала и заволновалась толпа; закричали стороны, закричали и сами судьи. Ясман-салыхцы стали отталкивать назад багирца, а этот последний отбивался и оттискивал их назад...
Среди этого гвалта судьи, не уходя в отдельную комнату, стали перекрикиваться между собой, не отложить ли действительно заседания на два дня, и после некоторого спора единогласно постановили отложить.
Однако, к общему удивлению, сами багирцы запротестовали теперь против отсрочки и согласились на присягу двух наличных ясман-салыхцев. И те среди тишины, энергично повторяя вслед за Куль-Мурад-казием установленные слова, приняли требуемую присягу.
— Китаб-э-шерифы товаф эт (обойдите вокруг, покружитесь около священной книги)! — сказал им в заключение казий, и оба присягавшие по очереди троекратно провели ладонями по раскрытому Корану, а затем “умыли” себе ими лицо.
Присяга кончилась, и источник, которым багирцы владели задолго до занятия края, и спорт о котором уже был давным-давно решен в их пользу, отошел к ясман-салыхцам.
И все это только потому, что старшины и Куль-Мурад-казий [547] отказались подтвердить свои слова под присягою, и таковая, по правилам шариата, была предложена ясман-салыхцам. Эти же последние были, пожалуй, и правы, утверждая, что их общество ранее не спорило о кяризе с багирцами, так как спор был заявлен одним лишь Озбек-Кизымом...
Форма восторжествовала над духом, как это иногда бывает и в наших гражданских процессах, где суд связан предустановленными формальными доказательствами и решает дела не по внутреннему убеждению, а по букве формального закона.
Сами члены съезда понимали несправедливость своего решения и, разводя руками, ссылались на необходимость соблюдения установленных практикой правил судопроизводства. А Куль-Мурад-казий, чувствуя за собой вину (отказ от присяги), объяснял, что ему, как казию, приводящему всех к присяге, не годится присягать самому; но если начальник области прикажет, то он присягнет, хотя бы кругом его костер разложили...
Но, к счастью, оказалось возможным исправить заведомую несправедливость этого решения, и не прибегая ни к каким средствам давления.
Начальник области, генерал-лейтенант А. Н. Куропаткин, по докладу ему обстоятельств дела, положил на решении съезда следующую революцию:
“Решение противно приказу 1892 года № 1 и потому не подлежит утверждению. Утвердить за багирцами”.
Согласно же приказу по военно-народному управлению Закаспийской области от 1 января 1892 года за № 1, народные судьи и администрация края при решении спорных вопросов о праве пользования водою по давности должны руководствоваться данными о действительном пользования ей ко времени штурма Геок-Тепе, т. е. к 12 января 1881 года,. А так как ко времени занятия края багирцы бесспорно владели источником Так-Кала, то он и должен был остаться за ними...
VII.
“Материальное уголовное право” туркмен.
Простота, правовых воззрений и не многочисленность преступлений. — Взгляд на убийство. — Два примера. — Членовредительство и изнасилование. — Воровство и причины его распространения.
По приведенным мною замечаниям и примерам читатель составил уже себе известное представление, как о “гражданском праве” туркмен так и о “судопроизводстве” и “судоустройстве” у этих новых подданных Белого Царя. Теперь мне остается сказать нисколько слов о “материальном уголовном [548] их праве” и в заключение иллюстрировать эти общие соображения интересным процессом, прошедшим перед моими глазами.
Жизнь среди вольных степей при отсутствии даже призрака какой либо власти и с признанием одного лишь нрава сильного не могла, конечно, выработать у туркмен тех сложных жизненных отношений, которыми проникнут наш общественный и государственный строй. Не могло и не может быть у них в силу этого и сложных по своей конструкции и составу преступлений, в роде подлогов, всевозможных государственных и служебных правонарушений и т. д. Все преступления их сводились — да сводятся и теперь — к нарушению личных или имущественных интересов ближнего, к посягновению на частный права и блага, к нарушению тех норм, которые с такой категоричностью выражены в заповедях ветхого завета: “не убий”, “не прелюбы сотвори”, “не укради”.
Все же остальные заповеди не могли бы, понятно, иметь применения у туркмен, ибо, во-первых, они были плохие магометане и плохо исполняли даже самые основные требования шариата, а, во-вторых, вся этика их с полным успехом укладывалась в те же три вышеприведенные нормы — заповеди...
Таким образом туркмен, как и всякий член полудикого общества, мог совершить только такие преступления, как убийство, нанесение ран, изнасилование, грабеж, воровство, присвоение чужого имущества... Вот в сущности и все, так как если в настоящее время эти сыны природы и подвергаются преследованию и за другие деяния, вроде служебных нарушений, то это уже установление нового чуждого для них строя, принесенного в край завоевателями, и за эти деяния они судятся не у себя, а в общих судах империи.
Как же смотрит туркменский адат (обычай) на перечисленный ранее преступления против личности другого человека и против его имущества, и как наказываем, их народный суд?
Во времена независимой Туркмении у сынов ее, — как и во всяком первобытном обществе, — твердо держался взгляд на преступление, как на обиду частного лица, которое могло на это нарушение его прав ответить подобным же нарушением, по правилу: “око за око, зуб за зуб”. В силу этого убийство вызывало кровомщение, похищение чужого имущества могло влечь за собой такое же похищение...
Но должно заметить, что этот принцип мести в последнее время перед завоеванием применялся у туркмен сравнительно редко, и обыкновенно нарушитель чужого права должен был выплатить известный хун деньгами или скотом.
По важнейшему из преступлений — убийству, хун (древнерусскую виру) получали ближайшие родственники убитого, имевшие, [549] по адату и шариату, и ближайшее право на месть (По шариату для получения права на месть нужно было благословение муфтия — высшего духовного лица; по туркменскому же адату такого благословения уже не требовалось, и хундары (родственники убитого) считали себя в праве мстить, не испрашивая ничьего разрешения, — тем более, что и муфтия у них не было, и к нему нужно было бы ехать в Бухару или Хиву...). Выплачивал его или сам убийца или его родственники, которым он затем обязан был хотя бы постепенно вернуть этот “долг чести”, уплата производилась или деньгами, или скотом, или самым ходким и ценным товаром — женщинами. Размер хуна зависел от разных причин и условий, при чем за убийство женщины он определялся вдвое менее, чем за мужчину; если же женщина была убита своим ближайшим родственником, которому она “принадлежала”, то это в счет не шло и за убийство не считалось.
В настоящее время положение о хуне практикуется по-прежнему, но сверх выкупа за кровь народные суды, под воздействием местной администрации, приговаривают убийц еще и к аресту на более или менее продолжительное время или к ссылке на тот или другой срок в Красноводский или Мангишлакский уезд.
Для иллюстрации этих общих замечаний приведу два примера, характеризующие взгляды туркмен на убийство.
В ночь на 10 сентября 1896 года в ауле Геок-Тепе Копек Аскеров убил своего брата Акабая за то, что тот часто упрекал его за лень и раз далее побил, пригрозив сверх того убийством, если он не исправится. Перепуганный такою угрозой Копек решил предупредить Акбая и в указанную ночь взял шашку и ей нанес удар по голове спавшему брату. Тот вскочил на колени, вскрикнул “ах!” и упал мертвым. Убийца же сел тут же у трупа и просидел так до утра, когда его застал сосед Мамет Бахши-Кулиев.
За это убийство оба суда, т. е. Асхабадский народный и чрезвычайный съезд, определили: обязать Копека и младшего его брата Эвеза (к делу совершенно не причастного) содержать пятерых малолетних детей Акбая, а когда Эвез достигнет 17 летнего возраста и будет в состоянии один прокормить детей Акбая, то выслать Копека в Мангишлак на 6 месяцев. Сверх того, Копек должен уплатить сыновьям убитого, когда, они достигнуть совершеннолетия, 100 туманов, а если сыновья не будут согласны на это, то предоставить им самим возбудить жалобу за убийство отца.
В том же году в январе, в далеких песках, у колодцев Чет-Кел, Курбан-Дурды-Аппа-Мурадов пас стада баранов; вмести с ним был пастух Юзбашев. В недалеком [550] же расстоянии от них пасли своих баранов Курбан-Гельды-Ходжа-Курбанов, Ораз-Дурды-Курбан-Назаров и Софи-Курбан-Назаров. Ораз-Дурды пришел к Юзбашеву и попросил огниво. Юзбашев отозвался, что оно ему самому нужно. Тогда Ораз-Дурды решил отнять огниво силою. На шум прибежал Курбан-Дурды, и между ними троими завязалась драка. Ораз-Дурды передал об этом своим братьям, и на следующую ночь он и брат его, желая отомстить Курбану-Дурды и Юзбашеву, подкрались к ним во время сна, зарезали их и сожгли на костре, в который бросили всё их имущество и верблюжьи седла. Были найдены только обуглившиеся кости и заржавленный нож: все остальное обратилось в пепел. Стадо баранов в 850 штук разбежалось по степи.
Хотя обвиняемые, привлеченные к суду родственниками убитого Курбана-Дурды, и не признали себя виновными, асхабадский народный суд приговорил Ораза-Дурды к ссылке в Сибирь на 8 лет и к уплате хуна родственникам обоих убитых по 150 туманов за каждого.
Чрезвычайный съезд привлек к ответу и Курбана-Дурды-Назарова. Но так как свидетелей убийства не было, то съезд, по обычаю, предложил родственникам убитых представить четырех свидетелей, могущих принять присягу “в убеждении”, что убийство совершено братьями Назаровыми. Когда же такая присяга была принята, то съезд постановил: взыскать с Ораз-Дурды и Курбан-Дурды-Курбан-Назаровых в пользу родственников убитых по 150 ахальских туманов за каждого убитого и, кроме того, в виду выдающейся жестокости преступления, ходатайствовать перед начальником области “о высылке” обоих виновных в Мангишлак на 5 лет, из коих два года они должны содержаться под арестом в Мангишлакском арестном доме (Оба эти примера взяты из не поступившего в продажу “Сборника процессов чрезвычайного съезда народных судей Закаспийской области 1894-1898 гг.”, составленного К. Д. Повалишиным).
Переходя засим от убийства к другим преступлениям, скажу, что как за членовредительство, так и за изнасилование в настоящее время вчиняются обыкновенно иски о вознаграждении за лечение и бесчестие. Но во втором случае женщина может безнаказанно убита покушающегося на ее честь (хотя это случается редко). Точно также муж, застигнувший жену с любовником на месте преступления (увы! и в пустынях Туркмении это не редкость!), может убить их обоих, и убийство это встретить только всеобщее одобрение в народе.
Но что разработано в туркменском материальном праве наиболее подробно, это — постановления о тайном похищении чужого [551] существа, то есть о краже (огурлук). Я говорю лишь о тайном похищении, потому что похищение явное (разбой и грабеж) практикуется среди туркмен вообще очень редко, и главнейший вид этого преступления — аламаны, то есть разбойнические нападения на соседние племена целыми организованными партиями — отжил свой век и похоронен навсегда с занятием края русскими. Впоследствии я остановлюсь на этом любопытном явлении, а теперь скажу в заключение настоящей главы несколько слов о воззрениях туркмен на кражу.
Если воровство было распространено и раньше, да распространено в еще большей степени и теперь среди интересующей нас народности, то причиной этому не нравственная испорченность этих детей природы во вкусе Жан-Жака Руссо (В этом отношении туркмены стоят очень высоко даже и теперь, несмотря на дурное влияние налетевших на область отбросов разных национальностей — русской, армянской, персидской и других. И тщетно ведет администрация борьбу с этим ужасным, но, увы! обычным явлением наплыва дурных элементов), а некоторые условия их жизни и быта и прежде всего известный уже читателю обычай покупки жен. В жизненных своих потребностях туркмен настолько неприхотлив, что, имея кусок хлеба, он никогда не станет жаловаться на нужду. Но желание приобрести жену — желание, конечно, вполне законное — заставляем, его зачастую, вопреки своим убеждениям, покушаться на чужую собственность.
Как на другую причину распространения воровства указываюсь на развивающуюся привычку к курению опиума. Администрация области ведет деятельную борьбу с этим ужасным злом, но встречает себе серьезный отпор в засасывающей силе этой страсти, всецело подчиняющей себе человека и лишающей его всякого проблеска воли.
Бывший начальник Закаспийской области, генерал-лейтенант А. Н. Куропаткин, исходатайствовал совершенное запрещение ввоза в край опиума, о чем и объявил по области в приказе от 17 июля 1891 года, предписав администрации вести борьбу с этим злом не только путем наказаний и репрессий, но главным образом путем нравственного воздействия на население. Вместе с тем приглашены к принятию участия в этой борьбе и сами туземцы...
Но страсть слишком сильна, и никакие репрессии не удерживают торговцев от провоза запретного снадобья, цена которого поднимается вместе с усилением гонения. В настоящее время опиум продается уже буквально на вес серебра: на одну чашку весов кладется снадобье, а на другую такое же количество по весу персидских серебряных кранов... А так как опиефаги [552] к труду неспособны, то кража служит для них единственным выходом из подобной коллизии...
“Туркмен, — говорит г. Ломакин, разбирая положения о краже: — не различает кражи простой от кражи со взломом.
Ценность уворованного имущества также не имеет никакого значения при определении наказания за кражу... Туркмен, у которого совершена покража, прежде всего заботится, тем или иным путем, получить уворованное у него имущество или стоимость его, а потому, отыскивая украденное, он не останавливается ни перед чем: допытывая подозреваемого, изобретает всевозможный мучения, пока он или не сознается в краже, или не обяжется отыскать вора; но раз потерпевший считает себя материально удовлетворенным, вопрос о наказании за воровство у него становится на втором плане. Не было примера, чтобы вор, добровольно возвративши украденную вещь, привлекался к ответственности”.
Далее г. Ломакин разбирает подробно, как поступают туркмены и их суды при разных обстановках и условиях учинения краж. Но для нас было бы, конечно, утомительно идти за ним чрез все эти подробности, и я ограничусь кратким указанием, что, за неимением следственной власти, потерпевший от кражи всегда сам принимаешь все меры к обнаружению вора и возвращению похищенного, а суды ведаются лишь с тем материалом, который им дают стороны, применяя и все те способы доказательства, которые уже известны читателю из предшествующего текста статьи, — до очистительной присяги включительно.
Но, тем не менее, я считаю возможным остановиться на интересной профессии, возникшей у туркмен в виду распространенности краж и с целью помочь, за известное вознаграждение, потерпевшему вернуть свое имущество.
Так как объектом краж бывает по преимуществу скот, крупный и мелкий, то среди этих помощников в розысках особенно много так называемых “изчи” — следопытов (от слова “из” — след).
“Приходится поражаться, — говорит г. Ломакин: — с каким умением, с какой ловкостью идет изчи по следам скота, убежавшего или угнанного за несколько даже дней. Искусство это достигается, конечно, многолетней практикой и дает туркменам, усвоившим его, значительный заработок.
Когда же изчи по следам придет к какому-нибудь аулу, на этом обязанность его по розыску заканчивается. Дальнейшие розыски продолжают хозяева тех кибиток, около которых оканчиваются следы, так как иначе они должны уплатить стоимость пропавшего имущества, а в случае их несогласия платят жители всего аула, которые уже затем сами разыскивают вора”.
Но, кроме “следопытов”, есть еще другая разновидность этих [553] помощников по розысканию украденного — так называемые сиюнд-жилаки.
Это уже не профессиональные сыщики, а случайные, имеющие возможность, благодаря какой либо счастливой случайности, указать хозяину местонахождение пропавшего имущества. За эту “радостную весть” они получают от хозяина сиюнджи — подарок за доставление радостной вести, но обязаны вернуть его в случае безуспешности розысков.
Этими замечаниями я и закончу настоящую главу “о материальном уголовном праве” туркмен и перейду к обещанному примеру, которым закончу и самую статью.
VIII.
Убийство с романической подкладкой.
В последний день заседания перед съездом прошло нисколько дел об убийствах, и в одном из них убийство было совершено оскорбленным мужем, застигнувшим жену на месте преступления и отправившим ее в лучший мир вместе с ее возлюбленным.
Из доклада помощника председателя оказалось, что жалоба была принесена родственниками убитого сарыка (Туркмены делятся на несколько племен. Из них самое многочисленное — теке (мервские и ахальские текинцы); затем идут иомуды, сарыки, салоры, джафарбаи и т. д.) Пендинского приставства (Мервского уезда; граничит с Афганистаном. В нем находится Кушкинский пост и происходило сражение на Кушке), Тонатара Арнаева, доказывавшими, что убийца Карли-Ильяс-Кулиев убил покойного не в кибитке, а в поле, и не один, а с братьями, и что он потом уже, вместе с этими последними, принес труп его в кибитку и положил на кровать жены. Суд, рассматривавший это дело, оправдал Кулиева, но родственники убитого перенесли дело в съезд.
Поддерживая эту жалобу перед съездом, они доказывали, что, судя по следам и крови, начинавшимся шагах в 250 от кибитки Карли-Ильяса и ведшим до самой кибитки, убийство, несомненно, совершено было в поле, и, следовательно, адат был нарушен, и убийца должен уплатить хун.
— Нет, нет, неправда, — возразил им убийца Карли-Ильяс, — я убил Тонатара, заставь его с моей женой. Он давно уже жил [554] с ней, и весь аул знал об этом. Я много раз предупреждало, его и грозил, что убью, если застану с женой. А он еще даже хвалился, что не боится меня. Я все никак не мог застать их вместе. Но вот в ту ночь, решив обмануть их, я сказал жене, что пойду в поле, и пошел, но потом, когда стемнело, вернулся и засел около кибитки.
Ждал долго. Жена уже улеглась и заснула. Когда уже луна взошла, подошел вдруг Тонатар, перепрыгнуть через арык и вошел в кибитку. Потом слышно было, как он подошел к жене, разбудил ее и выругал за то, что она заснула. Она просила простить ее, говоря, что сама не заметила, как заснула! Дальше был еще шорох и разговор... И вот, когда Тонатар уже улегся с женою, я тихо вошел в кибитку и палкой с чугуном на конце, бывшей у меня в руках, стал бить их по головам... Они ничего не говорили, а только хрипели. Потом я взял нож и перерезал жене горло, а Тонатара ударил по голове. Потом я пошел к соседям и к хану, которым и заявил все, как было. Хан оставил меня у себя и послал за старшиной... Я два года терпел, все никак застать их не мог. А теперь убил, как следует по адату. Пусть и меня убьют, если это следует...
Спрошенные, вслед за убийцей, братья, родственники и соседи объяснили во всем согласно с показанием самого Карли-Ильяса, заявив, однако, что сами лично ничего не знают, а слышали обо всем от самого убийцы. А что Тонатар жил с женою Ильяса, и что трупы их лежали на утро вместе один на другом, то это правда.
Съезд, за отсутствием свидетелей, очевидцев преступления, порешил дать присягу четырем свидетелям, по выбору истцов, в том, что, по их убеждению, Карли убил Тонатара и свою жену в кибитке, и что никто ему в убийстве этом не помогал.
Избранные свидетели приняли присягу, и таким образом, как сам Карли, так и его братья “очистились” от возникшего на них обвинения.
Не повторяю известных уже читателю подробностей процесса, но не могу удержаться, чтобы не отметить те мотивы, которые и низший суд, и съезд положили в основу своего оправдательного приговора.
Обе инстанции высказали, что, по адату, если муж застанет жену и любовника во время полового акта, или “обнявшись”, или “спящими”, то “обязан” убить их, и такое убийство ставится ему “в заслугу”, и он не может за него подвергнуться наказанию и не должен платить хун за кровь. При убийстве “могут участвовать”, “помогать” мужу его родственники и далее посторонние, при чем и они не могут быть наказаны. Убийство жены и любовника [555] может быть совершено и не на том месте, где их застал муж, при бегстве одного из них муж может догнать и убить.
Решение это было утверждено начальником области, но убийцу Карли, приказано было все-таки выдержать 6 месяцев под арестом и выслать на 2 года в Мангишлак...
Таковы-то в общих чертах материальное и формальное право наших новых компатриотов-туркмен.
А. П. Андреев.
Текст воспроизведен по изданию: Туркменский суд // Исторический вестник. № 8, 1900
Начало 
