СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ
Близкие родственники Кумышали Бориева, уверяли, что у него не было семьи. Даже отец мой, казалось, знавший многое о своём сородиче, даже не подозревал о существовании его дочери.
В следственном деле Бориева читаю: «Жена Рауф Н.В., 29 лет (в разводе), дочь 7 лет, при матери». В день ареста, то есть 19 марта 1932 года, Кумышали и его бывшая жена Нелли Войцеховна жили по разным адресам.
Любопытно, тогда же при обыске отобрали именной бельгийский браунинг, а в деле его собственной рукой записано: «имущества никакого не имею». Столько лет служить Советам и ничего не иметь. Как тут не вспомнить альтруистические строки Маяковского: «И кроме свежевымытой сорочки, мне ничего не надо!..» А у Кумышали, видно, даже запасной рубашки не было – всё на себе.
И ещё одна примечательная деталь. Среди многих бумаг Бориева, папок с рукописями переводов – корешок московского театрального билета, помеченный цифрами 1924 года, со штампом Большого академического театра СССР… «помещение быв. Частной оперы Зимина. Опера Дж. Верди «Аида». Следователи почему-то и его приобщили к «делу».
Там же письмо дочери, написанное из Мары 26 августа 1969 года и адресованное в прокуратуру Союза ССР, которое отвело: «ваш отец Бориев Кумышали реабилитирован военным трибуналом Туркестанского военного округа 17 июля 1958 года…»
Меня невольно удивило: оба эти документа отделяют долгих одиннадцать с лишним лет. Где была все эти годы его дочь? Неужто она столь долгое время не ведала, что её отец оправдан и на нём нет никакой вины?..
Признаюсь, во мне даже шевельнулось чувство неприязни к такой дочери: как можно за столько времени не поинтересоваться судьбой родного отца? Да за эти годы можно было даже в Соловки съездить… Что это – равнодушие, безалаберщина? Так и не нашёл тому ответа.
И вот осенью 1992 года я сумел выбраться в Мары, и не без душевного трепета шёл на встречу с прошлым. Правда, я знал, дочери Кумышали нет в живых, но надеялся увидеться хотя бы с её сыном, мужем, которые должны были жить по адресу, указанному в письме, хранящемся в архивах КНБ Туркменистана и что-то рассказать о Бориеве.
Давно замечено, что квартира пожилых, много переживших на своём веку людей, носит какую-то печать затаенной печали, старение особенно это бросается в глаза, когда в нем давно нет хозяйки. Скорбная отметина проглядывалась и на старомодной мебели и выцветших коврах, на осыпающейся штукатурке и даже мелочах домашнего обхода. Это чувство охватило меня в доме Аиды (так звали дочь К. Бориева), встретившись с пожилым человеком европейской внешности. То был её муж, он представился: Кон Тевья Гершевич.
- Вас удивляет необычность моего имени и фамилии тоже? – спросил он, заметив, как я поспешно записал в блокнот, ибо на память свою, особенно на имена, никогда не полагался.
- Нет, почему? – оправдывался я, - Истории известны имена отца и сына Кони, первый из них писатель, а второй знаменитый русский юрист, учёный.
- Но то Кони, а я – Кон, - усмехнулся он, - Впрочем никогда не скрывал, что я польский еврей, не маскировался, как иные, под фамилию благозвучную для чужого слуха… Хотя мог бы записаться Коневым или, скажем, Жеребцовым, - и тут же посерьёзнев, добавил, - Этого не делали и мои родители, хотя отец сходил за украинца, но только не за еврея. Они предпочли смерть в Варшавском гетто, но от своей национальности не отреклись.
После Тевья Гершевич показал мне свои документы об участии на фронтах Великой Отечественной войны, орденские книжки и скорбное письмо Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца от 28 марта извещающее, что его отец Герша Пинхусович, мать Ента и брат Рувим Кон расстреляны в 1941 году фашистскими войсками при оккупации Польши.
Такова горькая участь целой еврейской семьи.
- Видно, самой судьбе было угодно свести нас, двух горемычных, - продолжил мой собеседник свой грустный рассказ, - Аида почти не жила с отцом, но страдала из-за него всю жизнь, пока сама не скончалась в 1974 году. Отмучилась, бедняжка. Подумать только - в неполных сорок девять лет и от болезни необычной для женщины - инфаркта. Сдало сердце, не выдержало сплошных переживаний. Ходить с ярлыком "дочь врага народа", ох, как тяжек этот крест! Не по хрупким женским плечам... Хуже проклятия. От неё отворачивались друзья, соседи. Даже новые знакомые, выражавшие вначале благорасположение, узнав, что ее отец в тюрьме "за политику", вскоре остывали, старались избегать ее при встречах. Так было всю жизнь: в школе сверстницы не садились с ней за одну парту, сторонились ее в сельхозтехникуме, после окончания которого она долго не могла устроиться на работу, пока не подвернулся случай и ее определили в лабораторию хлопкоочистительного завода, где проработала четверть века. Не жизнь - мука. Была же она легкоранима, впечатлительна...
Аида ненамного пережила свою мать Нелли Войцеховну, на которой Кумышали женился еще в Ташкенте. Дочь жила меж двух огней. Она питала к отцу нежные чувства, тосковала по нему, хотя знала, что мать ее страшно ревнует. К матери она испытывала смешанные чувства и редко о ней вспоминала. С ней девочка вовсе не жила и насколько помнит себя она воспитывалась у чужих и разных людей, приютивших ее из жалости. Словом, это было несчастное дитя.
Как яркие мгновения счастья она вспоминала о коротких встречах с отцом. Он приходил в дом с шумом, смехом, принося ей в бумажных пакетах леденцы, медовые пряники, она с визгом бросалась ему в объятия, всеми фибрами души ощущая его теплую, ласковую ладонь… И даже после его ухода в ее ушах долго слышался тихий, спокойный отцовский голос, почему-то раздражавший маму так, что она какая-то чопорная, деланно-напыженная, посидев самую малость с отчужденным видом, выходила вон. Девочку это радовало больше всего, с отцом наедине она чувствовала себя свободнее.
И еще она помнит как ходила к нему на свидание в тюрьму. Один единственный раз. Даже став взрослой, она с душевным трепетом, до мелочей восстанавливала в памяти эту необычную встречу…
Комната свиданий. Толстенные трубы, тюремные решетки настолько широки, что Аида норовила пролезть сквозь них, где напротив нее со смеющимися ласковыми глазами сидел отец, заросший почти до самых глаз черной курчавой бородой. Он совсем не был похож на того гладко выбритого, пахнущего одеколоном папу, с кем однажды ходила на работу, утопая в широком кресле, сидела за его столом, в ящиках которого нашла гуттаперчевую куколку и, перевязанную красивой лентой коробочку, полную разноцветных леденцов.
Кумышали, уколов щетиной поцеловал ее бледные щечки и незаметно от надзирателя, настороженно прохаживавшегося за его спиной, сунул ей в руку что-то теплое, кругленькое, шепнув: «Это друзья передали. Отдашь маме. Здесь все равно отберут…»
Аида хоть и была мала, но своим детским умом поняла, что отцу будет худо, если стражник увидит то, что он передает и потому старалась не подать виду и незаметно спрятать в кармашек передачу, оказавшуюся золотой монетой царской чеканки.
Обделенная материнской лаской и вниманием, она больше тянулась сердцем к отцу, вернее, к его образу, созданному в ее воображении. И даже по прошествии стольких лет она не смогла смириться с тем, что его нет, что она больше никогда не увидит его.
Из заключения Кумышали Бориев прислал дочери лишь несколько писем, - в голосе Тевья Гершевича я уловил восхищение,- Написаны они были мелким, убористым почерком. Читал я их придирчиво, как учитель, проверяющий ученическую тетрадь. Представьте себе, написаны логично, грамотно. Не нашел я ни одной ошибки. Грешным делом, думал, туркмен, а он оказывается русским языком владел пограмотнее любого европейского интеллигента… Поэтому я не удивлялся, что в двадцать пятом году Кумышали Бориевич дал своей дочери необычное имя – Аида. Оказывается, еще до ее рождения он побывал в Москве, слушал оперу «Аида»… Подумать только – бывший рыбак, скотовод из туркменской глуши в голодной Москве слушал творение итальянского композитора.
Видимо, опера Джузеппе Верди потрясла впечатлительного К. Бориева своей экзотичной пышностью, красивыми маршами, созвучными с героикой революции, красотой и благородством героев и героинь.
Меня, естественно, интересовали письма, пришедшие из Соловков, хотя знал, что они подвергаются строгой цензуре. Но отец мне говорил, что Кумышали иногда присылал письма с оказией. А вдруг они есть… К моему огорчению они не сохранились – Аида сожгла их. Ведь она всегда жила в страхе, вздрагивая при каждом стуке в дверь. Время то было какое…
- Единственное, что удалось сохранить, вот это,- и мой собеседник протянул потрепанную книжечку.
Я с волнением взял в руки «Русско-туркменский словарь», изданный на латинской графике в Ашхабаде, в 1929 году, но без обложки с вырванным титульным листом, не нашел я никаких исходных данных, но твердо знал, что составлен он К. Бориевым.
- Аида сама уничтожила следы авторства словаря, - продолжал Тевья Гершевич, – У нее даже не осталось отцовской фотографии – все сожгла. Однажды она где-то подобрала учебник туркменского языка с портретом отца, с выколотыми глазами, а по всему листу надпись химическим карандашом: «Фашист, враг народа». Аида, заплакав, уничтожила и его.
Все можно сжечь, развеять в прах, но нельзя истребить память о человеке, его добрых деяниях. А ведь люди и поныне помнят. Что К. Бориев близко общался с членами бригады русских писателей Н. Тихоновым, П. Павленко, Вс. Ивановым, Л. Леоновым, П. Санниковым, Вл. Луговским, посетившими Туркменистан в 1930 году. Он даже ездил с ними по Западу республики, местам, которые хорошо знал, а после, когда писатели подготовили очерки, рассказы, путевые заметки, К. Бориев успел кое-что издать до своего ареста или же сдать в печать.
Вот только о том "забыли" лишь те, кто пытался вычеркнуть его имя из народной памяти, предать огню его книги, а близких так запугать, чтобы они, подобно манкуртам, не ведали о своем родстве. Такова была политика тоталитаризма.
Аида не имела связей с близкими родственниками отца, которые, возможно, и не подозревали о ее существовании. Оразали, старшего брата отца, работавшего секретарем райкома партии, тоже вскоре арестовали, а в 1937 году расстреляли. Шукур, младший брат, оказался шустрее, бросил свое учительство в Казанджике и забился в какую-то глушь и тем спасся.
Неудачно сложилась и семейная жизнь Аиды. Ее первый муж, узнав что она дочь «врага народа», развелся с ней, забрав сына. Она претендовала на мальчика, так похожего на деда, по наивности полагая, что закон милосерден и будет на стороне матери. Но, она, видимо, забывала, что являлась дочерью «чуждого элемента».
Словом, одиночество обступало ее со всех сторон…Не слишком ли много горя обрушилось на одного человека? И как бы ни было тяжко Аиде, она и не помышляла отрекаться от своего отца. Чтобы ей ни угрожало: ни арест, ни тюрьма… Ее дочерняя любовь была сильнее смерти.
Теперь мне было стыдно за скоропалительность, беспочвенность своих заочных суждений об Аиде. Непозволительно составлять о человеке мнение, не узнав о нем всего. Правду говорят: «Приложи горячие уголья себе, не ожгут – другому».
Хотя дочь, запуганная и затравленная, узнала о реабилитации отца, но она не верила тому, ибо страх никогда не покидал ее. Это унизительное чувство продолжало ее преследовать и тогда, когда о К. Бориеве как о жертве репрессии заговорили и на страницах республиканской печати.
На ее счастье ей встретился Тевья Кон, оказавшийся порядочным человеком, который любил ее, жалел, открыл глаза на многое и, главное, пробудил от летаргии страха. У них от совместного брака родился сын Вадим, который еще в советское время блестяще окончил в Бийске физико-математический факультет института. Работал в Новосибирске учителем, директором школы, программистом Вычислительного центра, секретарем райкома комсомола, призывался в Армию, дослужился до офицерского звания. А после распада СССР, женившись, уехал в Израиль и, кажется, неплохо проявил себя там как специалист по компьютерам.
Я с грустью слушал рассказ Т. Кона и никак не мог смириться с мыслью, что внук моего сородича К. Бориева, так горячо любившего свою родину, живет на чужой стороне, трудится во благо другой страны и, быть может, никогда не вернется в Туркменистан, на родную землю своего деда, отдавшего за него свою жизнь.
Весной 2005 года к своему удивлению и радости узнаю, что у Аиды объявился сын Юрий Бориев, священнослужитель. Окончивший медресе не то в Иране, не то в Северной Осетии, и ныне проживает на Кавказе. Возможно, Юрий и есть тот сын, отнятый у Аиды первым мужем. Внук оказался достойным своего деда, отыскал в Туркменистане родичей, дал о себе знать, что помнит и знает о корнях своего родства с К. Бориевым.
Завершая этот горестный рассказ о К. Бориеве, я невольно подумал о странной машине подавления, именуемой государством диктатуры пролетариата. Те, кто ее создал, сами же оказались раздавленными ею. И впрямь, как говорится, революция пожирает своих детей. В архиве Комитета национальной безопасности Туркменистана сохранились документы, свидетельствующие о том, что к продуманному геноциду органы ЧК-ГПУ приступили сразу после гражданской войны. Аресты, ссылки, расстрелы без суда и следствия в двадцатых годах обрели массовый характер, что по сравнению с ними трагические тридцатые лишь цветочки…
Идея планомерного уничтожения людей, зародившись на заре Советской власти, достигла своего апогея в 32-37-38-х годах и продолжалась приливами и отливами вплоть до нападения на СССР фашисткой Германии.
Репрессии настолько запугали людей, что это чувство опасения у них не прошло и поныне. В один из дней марта 1993 года, в разгар таджикских событий, ко мне пришли двое молодых людей, женщина представилась Раей, а мужчина – Худайберды. Они оказались племянниками Кумышали, то есть детьми его родного брата Шукура Бориева, спасшегося бегством в Таджикистан, где безвылазно жил в глухом горном селении, женился, обзавелся семьей. Теперь он приехал в Ашхабад.
Я пригласил Шукура с семьей к себе домой, на плов. За трапезой говорили о войне в Таджикистане, о судьбах беженцев, о ценах на базаре… Шукур больше молчал, но я надеялся, что он разговорится, когда речь пойдет о брате.
Подали чай, я придвинул к себе блокнот с авторучкой, лежавшие на столе (может быть, это было моей ошибкой), и не без содрогания заметил, как побледнел лицом сидевший напротив меня Шукур. Словно загипнотизированный, он не сводил глаз с блокнота и моей руки, в которую я взял ручку.
Не понимая в чем дело, я принес ему стакан воды, но он лишь безучастно мотал головой, отказавшись пить. Я задавал ему вопросы, он молчал, по-прежнему уставившись в одну точку. Шукур не притронулся к чаю и сидел безучастно до ухода, не вступал в беседу, которую вежливо поддерживали его дети. Он так и ушел, не проронив ни слова.
Я чувствовал себя неловко, не в своей тарелке были и дети Шукура. Досадно, что он ничего не рассказал о своем знаменитом брате. Прощаясь, Рая извиняющимся тоном сказала:
- Вы уж простите папу. Он всю жизнь прожил в страхе, всего боится. Боится, что его постигнет участь брата Кумышали. И за нас у него душа болит, хотя, думаю, сейчас его страхи безосновательны…
Видимо, стоит понять Шукура Бориева, большую часть своей жизни прожившего при тоталитаризме, пережившего расстрел своих братьев, видевшего преследование безвинных жертв и в годы Второй мировой войны и в послевоенные годы пока не умер Сталин и не наступила хрущевская «оттепель».
Внимательно вчитываясь в архивные документы, о многом приходится догадываться. Задумываясь над поведением некоторых личностей, невольно возникает вопрос: почему иные, чересчур говорливые, активные на допросах, проведя в следовательском кабинете по многу часов (это видно по протоколам допросов), в конце концов остались живы? Кое-кто, если их даже и коснулся страшный Тридцать седьмой, отделался отсидкой, допросом, карцером, на худой конец, избиением, а молчаливые, несмотря на истязания, отрицавшие свою вину, не пошедшие на сделку с совестью, были расстреляны.
Сказано это не в осуждение малодушных, нет, не хочу обвинять или заподозрить всех чохом, ибо все мы храбры, рассудительны задним умом, особенно когда нам ничто не угрожает и от ужасного прошлого отделяют десятилетия. Пожалуй, редко у кого дрогнет сердце, редко кто не смалодушничает, если тебе выбивают зубы, рвут ногти, отбивают почки… Да мало ли изуверских приёмов у заплечных дел мастеров, чтобы сломить волю беззащитного человека, выколотить из него необходимые для следствия любые показания.
И всё же, как говорится, факты – вещь упрямая. Среди тех, кого каннибалы XX-го века «пощадили», немало кто расплатился за свободу своей совестью, дал согласие сотрудничать с карательными органами в качестве осведомителей. Горько сознавать, что их имена встречаются среди «уважаемых», «заслуженных», «талантливых»…
К счастью, не всех удалось сломить, заставить поступиться своими принципами. Тысячи и тысячи честных и мужественных сынов предпочли принять смерть, но ни за что не продавать товарищей, не изменять своим идеалам. Честь и достоинство им были дороже жизни. Один из них – Кумышали Бориев, верный сын туркменского народа.
2005 г., Ашхабад
Начало 
